Не отрекаются, любя...

— А вынужден, — он обернулся к бухгалтеру, — вот это всё».

Под «этим всем» Марк имел в виду, что, похоже, ему всё же придётся разбираться в делах отца.

И тяжело вздохнул.

Знать, что Вера с Измайловым, было куда труднее, чем он думал.

Как же хотелось плюнуть ему в рожу и сказать: «Ты получил её лишь потому, что я от неё отказался. Победил, потому что я сдался». Какими бы ни были благородными его мотивы тогда, сейчас Марк чувствовал, что её предал.

Отпустил. Оставил. И чертовски перед ней виноват.

— Гриша, так мне дальше вникать или остановимся на официальных отчётах? — спросила Стелла.

— Марк, — поправил он и развернулся всем корпусом к женщине, смотревшей на него поверх очков. Привлекательной, несмотря на её почти сорокалетний возраст, и ещё больше, чем привлекательной, умной, женщине.

Он привёз её с собой, из прошлой жизни, «промежуточной», как наверно справедливо можно было назвать жизнь, где его звали Григорий Селиванов. Где он мстил за смерть своей сестры. Учил испанский. Отправил в преисподнюю шесть душ.

И пять лет работал на человека, которого уважал больше, чем отца, любил сильнее, чем мать и, — без обид, Эль Сеньор Диос*, — боготворил.

Платон Прегер. Гриша всё собирался ему сказать, как на самом деле созвучны их фамилии: Прегер и Реверт. Хотя «Прегер» была немецкой, «Реверт» имела испанские, а точнее, валенсийские корни, а «Реверт вернулся» и вообще звучало как масло масляное, но не пришлось.

Стеллу ему тоже дал Прегер. Как аудитора. Он умел подбирать людей. Подбирать во всех значениях этого слова, например, как подобрал Гришу, сдыхающего в мексиканской тюрьме без надежды выжить**.

Стелла же была дочерью бухгалтера одной из столичных бандитских группировок. Когда банду разогнали, она пришла работать к Прегеру в казино, там он и присмотрел смышлёную девушку, дал шанс себя проявить, и она его оправдала.

— Здесь я для всех Марк, Стелла. Марк Реверт. Привыкай, — выдохнул он и расправил плечи. — И, конечно, вникай. Во всё. На кой хер я плачу тебе такие бабки.

— Да, мой господин, — усмехнулась Стелла, но не защёлкала дальше по клавишам клавиатуры рабочего компьютера, а сняла очки.

— Тогда мне нужны будут пояснения, — выразительно покосилась она на Мамая, давая понять, что не при нём.

Но что ей мог пояснить Марк, когда он почти пятнадцать лет не общался с отцом?

Так уж вышло, что ему было шестнадцать, когда отец с матерью расстались. И мать с детьми (Марком и его младшей сестрой, которой тогда было четырнадцать) уехали. А отец остался.