— Разве мадам так хочет кушать, что, извините, прется без очереди, без стыда и совести, без должного почтения к людям, которых она оставила позади себя... — Он все теснее прижимался к Лине, зная, что отступить ей некуда. Не выдержав, Лина размахнулась и влепила ему пощечину.
— Вон ты как! — протянул парень. — Ну тогда проходи. Мадам действительно хочет кушать.
Но едва Лина сделала шаг, дорогу ей преградил другой бич.
— Может, и мне румянец наведешь?
Лина и ему влепила пощечину, понимая, что делает совсем не то, что нужно.
— А теперь моя очередь. — Перед ней стоял толстяк в свитере и в фуражке с крабом.
— Пропустите! — Лина зло посмотрела ему в глаза.
— А как же нам быть с пощечиной? Нет, за тобой должок. Пощечина — и проходи. Чем я хуже этих?
— Противно, — сказала она громко.
— Что противно? — не понял толстяк.
— Бить тебя противно. Стоять рядом с тобой противно.
— А целоваться не противно? — И парень обхватил Лину за плечи. Женщина попыталась вырваться и вдруг почувствовала, что свободна.
Между нею и толстяком протиснулась чья-то рука, уперлась в мясистый лоб, и через секунду раздался глухой стук затылка о стену вагона.
— Извини, друг, — сказал Левашов. — Жена. Будущая, правда.
— Спасибо, — бросила на ходу Лина и вслед за Олей проскользнула в буфет. Очередь зашумела, заволновалась, но через несколько минут дверь снова открылась, и показался мощный торс буфетчицы.
— Товарищи, не стойте, — внятно и зычно сказала она. — Буфет работать не будет. Тише! Тише, товарищи проголодавшиеся! Проводники составят списки пассажиров с детьми.
Да не волнуйтесь вы, по бутерброду всем достанется. А может, и по пирожку! — рассмеялась буфетчица.
В тамбуре Левашова остановили бичи.
— Слушай, длинный, мы ведь не последний раз видимся? — спросил толстяк. — Когда и где состоится наша следующая встреча, я сообщу тебе дополнительно. По дипломатическим каналам. — Он захохотал, оглянувшись на друзей. — А теперь катись.
Левашов шагнул к толстяку, но тот отшатнулся в глубину тамбура.
— Что же ты... Я ведь попрощаться хотел, — сказал Левашов и подумал: «Не они».
Машинист Денисов больше всего ценил в человеке безотказность, способность выполнить свою работу несмотря ни на что. Ты можешь болеть или быть здоровым, можешь радоваться или убиваться — все это не имеет никакого значения, считал Денисов.
Случалось, он выходил в рейс нездоровым, случалось, оставлял больную жену, но никто не припомнит случая, чтобы он отказался от рейса.
