Не прощаюсь

Лица повернулись к начальнице – что она скажет?

Выдрессированные, будто мартышки в цирке, подумал Маса. Он по-прежнему следил только за Шушей, прочие, ясно, значения не имели.

Женщина вынула из мундштука папиросу, аккуратно отложила в пепельницу.

Тихо, очень тихо (все вытянули шеи, чтобы расслышать), произнесла:

– Товарищ Ченг, я говорила – чужих не приводить?

– Он не чужой, я же объяснил… Он меня спас! Он за Интернационал, он хочет сражаться с нами против белых чертей!

– Кто чужой, а кто нет, решаю я, а приказ есть приказ.

Ты знаешь, что бывает за нарушение приказа?

Шуша вынула что-то из маленькой коробочки, положила в рот. Наверное, коричную или мятную пастилку. Китайцы любят.

– Так что бывает за нарушение моего приказа? – повторила она сквозь стиснутые зубы.

– Выслушай меня, почтенный товарищ Шуша, – сказал Маса. – И ты увидишь, что я не чужой.

Женщина поднесла пустой мундштук к губам, раздался тихий звук, и Ченг схватился за горло, его глаза полезли из орбит. Сидевшие за столом съежились.

Несколько секунд похрипев, Ченг уронил руки. Глаза у него остекленели. Прямой, как палка, он с деревянным стуком бухнулся на пол. Из шеи, сбоку от кадыка, торчала иголка.

Он снова, еще внимательней присмотрелся к китаянке, отметил невероятную скупость ее движений, верней, полное их отсутствие. Убив человека легким напряжением губ, Шуша застыла. В пальцах левой руки что-то поблескивало. Еще одна иголка.

Маса покашлял. Вдруг зачесалось горло, и как раз около кадыка.

Говорят, все императорские телохранители имели наивысший ранг своего ремесла.

Он называется «живой камень», потому что, пока нет опасности, камень мертвый, не привлекает к себе никакого внимания, ничем не выдает присутствия. Но при малейшей угрозе для охраняемой особы камень оживает.

Не сводя глаз с иголки, Маса приготовился, если что, крутиться и прыгать.

Губы женщины задвигались, в остальном она осталась такой же каменной:

– Я не старый. И я очень полезный. Я могу побить всех твоих людей один.

Чуть улыбнулась.

Спрятала иголку в коробочку. Уже хорошо.

– Побей меня. Я буду сидеть и пользоваться только левой рукой.

Поднялась, взяла тяжелый стул пальцами, словно пушинку. Вынесла на пустое место. Села. Ступнями зацепилась за ножки, правую руку убрала за спину.

Какое у нее лицо, думал Маса. Будто густой туман, сквозь который совсем не видно душу. Вообще ничего не видно.

– Одной рукой? – вежливо посмеялся он. – Ты, наверно, шутишь?

– Победишь меня – будешь жить. Нет – умрешь.