— И о чём он будет?
— О любви, — вздохнула Ира. — Как и всё, что я пишу, даже если оно в антураже фэнтези.
— А подробнее?
— Всё-то тебе скажи.
— Ладно, — отступил Горбовский, поняв, что Ира откровенничать не желает. — Потом сам прочитаю. Когда напишешь. Ты ведь будешь его выкладывать?
— Да. Как только… допишу.
Ира сказала это как-то сдавленно, и Виктор в этом ответе явственно услышал обречённое: «Если допишу». И упрямо сжал зубы, почти жалея, что не умеет молиться.
Очень хотелось в эту секунду страстно просить Бога о том, чтобы дал Ире ещё много-много лет.
И обязательно — счастливых.
72
Ирина
Она положила трубку и вздохнула, забираясь с ногами под тёплый плед. Его принесли сегодня утром, и нетрудно было догадаться, от кого он, хотя Витя ничего и не сказал ей по телефону. А она и не поблагодарила…
Отчего-то не нашла слов. Много лет писала книги, продавала их, и успешно, но сейчас, в собственной жизни, не находила элементарного «спасибо». Наверное, потому что понимала: мало. Слишком мало этого слова за все старания Виктора.
За его отношение к ней, нежное и ненавязчивое — будто Ирина была бабочкой, с крыльев которой он боялся стереть пыльцу. За то, что не побоялся помириться и с отцом, и с Толей — несмотря на то, что они оба когда-то ему наговорили. За то, что сердце Марины начало оттаивать. Ирина чувствовала это, разговаривая с дочерью и радуясь, что та наконец стала называть Виктора отцом. Да, ворчливо и без особой теплоты, но стала ведь. И случилось это не только благодаря Борису… В том, что Марина чуть потеплела, была и заслуга Виктора.
Наверное, поэтому Ирине и пришла в голову эта идея… Глупости, раньше она никогда не писала ничего подобного, не верила в такие сюжеты. А теперь вдруг захотелось…
Вдруг она сможет что-то понять? Про саму себя. Да и не только. Про Виктора тоже.
Решать проблемы текстом, подгонять под него реальность — в эти игры Ирина раньше не играла. Да и сейчас не собиралась.
Но всё же…
Виктор ведь действительно верит, что любит её.
Не притворяется, на самом деле верит. Бывший муж никогда не был дураком, значит, раз верит, для этого у него есть основания.
Но какие? Какие могут быть основания для любви, разрушенной до основания, и плевать на тавтологию — она здесь уместна. Разве можно разрушить то, что любишь и ценишь? А потом смотреть на руины со скорбным лицом и утверждать, будто всегда любил и будешь любить…
В этом ведь должна быть какая-то логика, правда? Должна.
