Потому что это совсем не похоже на тот горячий, принуждающий поцелуй, что был в ресторане.
Нет, это нечто настолько нежное, настолько невесомое, настолько сладкое… Что я теряюсь, не в силах понять, как можно прекратить это?
Как можно оттолкнуть человека, который прикасается к тебе так? С такой осторожностью и вниманием. С… трепетом? Любовью?
Как можно не ответить?
И я отвечаю. Вернее, просто слабо шевелю губами, обозначая только это действие.
И, как выясняется, это моя самая большая ошибка.
Потому что поцелуй мгновенно перестает быть нежным и сладким и сразу превращается в безумный, поглощающий, страстный настолько, что я… Я опять не могу это прекратить!
Растерянно раскрываю рот, позволяя горячему, жесткому языку проникать в себя, сходу устанавливая свои правила игры.
И в этой игре я — ведомая.
Я не могу никак проявить себя, проявить инициативу, прекратив все. Или продолжив.
Я могу только следовать за ведущим.
Захар обрушивается на меня всей яростью, мощью, мгновенно вытесняя собою окружающий мир.
Где-то там, далеко, в другом измерении, играет музыка, поют актеры, хлопают зрители…
А здесь, в нашем мире, нет ничего, кроме бешеных, болезненных поцелуев, тяжелого дыхания и сводящего с ума понимания, что сейчас будет. Что произойдет. Обязательно произойдет.
Потому что я не остановлю.
А он не сможет сделать этого сам.
Мы целуемся, словно сумасшедшие, вцепившись друг в друга с такой силой, что, наверняка, на его шее будут следы от моих ногтей.
А на моих плечах — отпечатки его губ.
Я не прихожу в сознание, полностью отключившись и окончательно пустив ситуацию на самотек.
Захар с радостью берет все в свои руки.
Он задирает платье, как-то очень шустро сдергивая его через голову, замирает, жадно изучая меня, беспомощно раскинувшуюся на пенке перед бессовестным взглядом.
Я смотрю, не отрываюсь, не пытаюсь прикрыть грудь в простом белье ладонями, не пытаюсь свести ноги.
— Пиздец, красивая, — делится эмоциями Захар, а затем в одно движение сдирает с себя черную футболку.
И я не могу удержать вздох восхищения.
Да, я видела уже его без майки, и до этого, в спортзале, и в столовой не так давно, но сейчас, в полумраке осенней ночи, под бликующими прожекторами, он смотрится совершенно иначе. Каждый мускул, кажется, выделяется, прорисовывается талантливым художником, натянутые жилы на предплечьях, на шее, выдают дикое напряжение во всем теле.
Он волосатый, словно взрослый мужик.
