Что случилось, ведь только что…
И почему мне хочется плакать?
— Белла?
— Я не знаю! — выпалила я. — Ничего не знаю! Не знаю, хочу ли я уйти с корабля… Отец от меня отказался, ты слышал, но я никогда не была одна… Не знаю, смогу ли?
— Так ты согласилась только потому, что испугалась остаться одна? — Голос Генри звучал ровно. Слишком ровно и слишком спокойно.
— Да нет же! — Я развернулась только для того, чтобы уткнуться взглядом в его спину — непривычно сгорбленную. Он сидел, опираясь локтями на колени, и я не видела его лица.
— Я хотела быть с тобой! Я и сейчас хочу, только не знаю… — Я сникла. Как объяснить ему то, чего я сама понять не могла? — Ты прав, я боюсь. Боюсь остаться одна — и боюсь снова оказаться не одна. Знаешь, когда о тебе вроде бы заботятся, а на самом деле кто-то всегда лучше знает, что тебе надо и что ты хочешь. Живешь, как за каменной стеной. — Я снова ткнулась лбом в колени. — А на самом деле — в застенке.
Генри молча притянул меня к себе, устроил на коленях.
Я хотела бы обнять его в ответ, но не получалось. Не получалось разжать сцепленные руки, поднять голову.
— Я не знаю, Генри. — И все же в его объятьях стало легче. — Я боюсь свободы. И боюсь не узнать, что такое свобода, а ведь так и будет, если ты приведешь меня к преподобному как-там его… Ты говоришь — может быть ребенок, а я со своей-то жизнью разобраться не могу.
Он тихонько рассмеялся, качнулся, словно баюкая меня.
— Белла-Белла… Ты знаешь, что это вообще-то мужская ария? «Я слишком молод, чтобы взваливать на себя семью и детей».
— Не знаю, Генри. Ничего не знаю. — Я все-таки заставила себя поднять голову, заглянуть ему в лицо. — Знаю только, что, если бы сейчас можно было вернуться назад, в тот день, когда я оказалась на твоем корабле, я бы ничего не изменила. Хотя нет. Тогда, у крюйт-камеры… Сейчас бы я думала не о том, что ты единственный, кто может меня защитить, а о том, как ты мне дорог. Но почему так вышло, я тоже не знаю.
И что мне делать. И что будет потом.
Генри снова притянул к себе мою голову, погладил по волосам, спине.
— Ты мне веришь? — шепнула я, коснувшись губами его ключицы.
Он отстранился, приподнял мой подбородок, заглядывая в глаза.
— Верю, сокровище мое. С остальным — разберемся. Ты разберешься. А я попробую понять, как так получается, что мужчина, который всю жизнь бегал от брачных уз не хуже чем от чумы, вдруг понимает, что на меньшее он не согласен.
