– Люди не понимают такс, – объяснила Фрэн, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Таксы выбирают несколько человек и их любят, а всех других не переносят. Правда, Венис?
– Азиз точно не переносит, – согласилась Венис. – И его матушка, Эсмис Эсмур, тоже не переносила. Выла похуже Азиза.
– Ничего подобного! – возмутилась леди Харт.
– Бабушка, просто Эсмис Эсмур была твоя собака, потому ты так и говоришь. А на самом деле она ужасно себя вела…
Пенрок прервал разгоревшийся было спор:
– Я уверен, что Азиза на дознание не пустят.
Лучше и не пробовать. Могут счесть за неуважение к суду.
Сестры дружно запротестовали против таких выводов.
– Кстати, мы должны одеться в черное? – спросила леди Харт, устав от обсуждения Азиза и его сложного характера. – Или это будет выглядеть глупо? Я не знаю, как принято в таких случаях.
– Конечно, не надо одеваться в черное! – немедленно откликнулась Фрэн. – Это будет чистое лицемерие. Мисс Морланд никому особенно не нравилась, а Пайпа – тем более…
Леди Харт вздохнула.
– Я пойду в синем, – сказала Фрэн.
Поднялась буря протестов, которую Венис пресекла, сказав негромко и твердо:
– Фрэн, это уже слишком. Такая демонстрация похуже лицемерия будет. Никто не требует, чтобы ты надела черные хлопчатобумажные чулки и креповую вуаль. Просто возьми что-нибудь неброское. Например, шубку и черную шляпку с перчатками…
Они вышли из дома, тщательно одевшись, точно в церковь на воскресную службу: мужчины в темных пальто, леди Харт в черном, держа сумочку как молитвенник.
Девушки оделись попроще и убрали со шляпок яркие цветы и ленты. Бунзен почтительно следовал за всеми, слегка приотстав. Пока шли через деревню, их провожали любопытные, а порой и враждебные взгляды. Каждый реагировал сообразно своему складу характера: леди Харт страшно сердилась, Пенрок презрительно кривился, Генри смущался, а Фрэн и Венис попросту ничего не заметили. Один Джеймс, хоть и видел общую неприязнь, остался к ней совершенно равнодушен.
В дверях крошечного здания школы их встретил мускулистый молодой викарий, только-только из семинарии.
Он шагнул навстречу, словно хозяин, принимающий гостей в саду:
– Доброе утро, мистер Пенрок! Такой… э-э… печальный случай, так, кажется, положено говорить?
Он умильно улыбался, старательно разыгрывая христианское смирение и призыв к лучшим чувствам мистера Пенрока. Фрэн незаметно скорчила гримасу, как будто ее тошнит, чем немало повеселила своих спутников.
Пенрок был, в сущности, человек простодушный.
