Не ты

Три блюда, которые я могу есть каждый день.

— Какой ты неприхотливый! Мне такой вариант подходит! Мозги не нужно будет вывихивать, что приготовить на ужин.

Она говорила как бы между прочим и шутя, но Самохин не был дураком и прекрасно понимал, что таким образом она прощупывает почву под их стремительно развивающимися отношениями. И он ее осторожность понимал. Улыбнулся ей в волосы:

— Ты вообще можешь ничего не готовить. Добытчик я или нет? Ты, Машка, главное, сама будь.

Маша улыбнулась робко и резко опустила ресницы.

Смешная такая…

— Я буду, Дим… Всегда, — добавила уверенно, а потом, еще больше смутившись, вскочила, — ох, а где мой телефон? Ты не видел?

— Он, похоже, сдох… А что это за песня играла?

— Песня? Так это та, на запись которой я ездила. Помнишь? Классно получилось, правда?

— Наверное, — пожал плечами Дима, — голос какой-то знакомый.

Он последовал за Машей в спальню, где среди разворошенной постели она пыталась найти телефон:

— И правда, сдох, — прокомментировала она, — у тебя случайно нет зарядки?

— Нет.

Вот куплю тебе нормальный аппарат — будет.

— Да зачем, Дим? Меня этот полностью устраивает…

Самохин вздохнул тяжело:

— Ты от каждого моего подарка собираешься отнекиваться?

— Что? Нет… Конечно, нет.

— Вот и не надо, — улыбнулся мужчина, — потому что это все равно бесполезно. Так… у меня, вроде, где-то был переходник, может и придумаем чего. Деда предупредишь, что дома ночевать не будешь. Сегодня я тебя никуда не отпущу.

— Он не слишком обрадуется, — нахмурилась Мура.

Дима почесал затылок:

— Да знаю. Ну… Я с ним поговорю потом по-мужски. Отчитаюсь о серьезности намерений.

— О серьезности?

Самохин поднял глаза. Поймал её взгляд… странный, какой-то тоскливый, что ли?

— Конечно. А как иначе, Маш?

— Я не знаю… Я так долго о тебе мечтала, что даже поверить не могу, что ты весь, такой представительный и красивый, со мной… А что я?! Ничего… Полный ноль, — тараторила она, заставляя Диму все сильнее хмуриться.

— Никогда так не говори! — жестко отрезал он, обхватив ладонью тонкую шею Маши, — не смей себя принижать! Обещай, что не будешь!

Самохина подрывало.

В душе ворочалась глухая ярость. На Машкину горе-мамашу, на окружающих, готовых втоптать в грязь только за то, что ты от них отличаешься, на всех, кто был причастен к той невозможной грусти, что плескалась в глубине ее глаз. Он бы каждого своими руками убил.

— Я не буду…

— Вот и не надо, — шепнул мужчина, — я с тобой. Верь мне. Ничего плохого больше не будет.