Не вычеркивай меня из списка…

И господи, только бы ему понравился этот самый шашлык, ну хоть бы занял его минут на десять! Я берусь за шампур и аккуратно стаскиваю с него вилкой на отцову тарелку кусочки говядины.

– Вот тебе твой шашлык, – говорю я. – Приступай.

Но гинекологический образ, видимо, вызвал в его памяти некие воспоминания, потому что далее следуют нелепые и неловкие признания, абсолютно мне не нужные: о том, что у меня должны были быть братья и сёстры, но не родились. Мама решала по-своему. И это грех, и ОН НЕ ВИНОВАТ, он всегда хотел много детей.

У меня на сей счёт другие сведения от мамы, но я молчу и терплю, терплю… Я великий терпила, так мне и надо. Пусть сам сменит тему, а мне дайте похлебать вожделенный грибной супчик, имею я право?

И он вдруг меняет тему! Самым неожиданным образом.

– Кстати, знаешь… однажды я увлёкся, – говорит он.

– Не чем, а кем. Женщиной… Не веришь?

– Не-а, – отзываюсь я, катая во рту слишком горячую картофелину. – Ты всю жизнь любил одну только маму и ужасно ревновал её к каждому столбу.

Ты разбил стулом люстру, когда увидел из окна, что маму провожает до дому их завуч, им было по пути, а трамваи встали. Мне было лет двенадцать, Верке – шесть, мы с ней забились под стол в каком-то остекленелом ужасе, ибо по комнате носился полтергейст. Я прекрасно это помню.

– Это совсем другое, – невозмутимо отзывается он. – Я же не говорю, что я изменил твоей матери. Но однажды… да: однажды я ЧУТЬ не изменил.

Это для меня полнейшая новость. Мой красавец-отец всю жизнь был самозабвенно верен своей жене.

Извращённо верен, считает моя сестра. У матери всегда всего было много: учеников, друзей, знакомых и незнакомых, которые становились знакомыми после первой же её обращённой к человеку фразы… У отца никого, кроме матери, не было. Дочери не считались, они являлись для него продолжением и сутью дома, а значит, и жены.

– В Дзинтари это было. Ты же знаешь, я каждый год лечил в Дзинтари свой остеохондроз. Ну и там, в Доме творчества, мы познакомились.

Она была художницей из Львова, довольно молодая, сидела за моим столом… В ней была, понимаешь, какая-то мягкость… такая пленительная тусклость, милое уныние.

Ещё бы, думаю я, по сравнению с цыганским темпераментом мамы и постоянным кипящим тонусом жизни нашего семейства… только тусклость и уныние могли тебя удивить и расположить к себе. Я не понимаю только, зачем – спустя десятилетия – рассказывать об этом мне, своей дочери.