Не вычеркивай меня из списка…

 – Ради этого мы здесь встретились. Где-то там у тебя вырос сын, мой брат, и растила его та старая женщина, и…

– Не мели чепухи! – обрывает он, морщась. – Твой разболтанный мозг только и способен, что извергать пошлые литературные бредни, в то время как я рассказываю тебе о реальной драме.

Затем он протягивает руку к программке мероприятий библиотеки, той, которой нас одарила пролетавшая здесь Клара, и карандашом-недомерком, извлечённым из кармана (у него всегда в кармане несколько таких, остро отточенных малюток), рисует на ней палитру и руку с пучком кистей.

– Вот, примерно так… что-нибудь такое… – говорит он наконец.

– Что это? – спрашиваю я.

– Это уж тебе придётся сделать, – говорит он, – на моём памятнике. Весьма, полагаю, скоро.

Я мучительно сморщиваюсь…

Я так далека от всех умильно-обстоятельных похоронных обрядов, я так равнодушна ко всем на свете могилам и памятникам! Да нет, я просто ненавижу их всем нутром, и когда приходится провожать в последний путь кого-то, кого любила, или просто по долгу общественного бытия присутствовать в местах складирования покойников, я потом долго прихожу в себя, изгоняя армады алчущих моего воображения призраков.

– Папа! – говорю я. – Что случилось! К чему?! Ну что, что-о-о? Зачем ты меня позвал? Ты заболел?

– Нет, – говорит он. – Я пятнадцать лет не ел шашлыка.

– Так почему ты не ешь его? Как он? Дай попробую…

– Лучше не пробуй, – говорит он грустно и многозначительно.

Я всё же пробую: шашлык оказывается жёстким! Боже, что это за человек – ведёшь его в дивный ресторанчик, где всё всегда так вкусно, и вот именно ему попадается абсолютно несъедобное жилистое мясо, чтобы он имел право расковыривать меня в ближайшие полгода на тему моей скаредности и экономии на родном отце!

– Если бы ты не морочил мне голову своим шашлыком, я повела бы тебя в такой йеменский ресторан, где жареную баранину подают на кости.

– Что значит на кости?

– …на широкой и плоской кости животного: может, на лопатке. Очень экзотично. Интересно, как они обходятся: видимо, потом моют эту кость, как тарелку, перед тем как снова подать на ней мясо.

– Бедный Йорик, – вздыхает отец, и я принимаюсь хохотать, несмотря на раздражение, на посторонних дам, невольных свидетельниц нашего застолья… Как часто это бывало в моём детстве: посреди какой-нибудь отвратительной сцены он невзначай произносил два-три слова… и это была отменная, превосходная шутка, бьющая из сердцевины его мизантропического существа, как родник из болота.