Не вычеркивай меня из списка…

Мы сидим, доедаем ужин, отщипывая кусочки от вкуснейшего хачапури, обсуждаем национальные кухни и прочий невообразимый вздор – два родных человека, два тяжёлых человека, не умеющих раскрыть друг другу сердце.

И тогда он переходит к основному номеру своей сегодняшней программы: принимается учить меня писать книги. Прекрасно зная, как это на меня действует, он голосом проповедника приступает к душеспасительной беседе: что я должна и чего не должна была писать… Я цепенею, наливаясь кислотной изжогой бешенства.

– Папа, – говорю я, уже не заботясь о выражении лица и интонациях своего голоса, ибо моё терпение иссякло, кончено, разлетелось в куски, разбито в пыль, и плевать на тёток, которые растерянно жуют свои хачапури, уже не помышляя о памятном фото со мной.

 – Мне пятьдесят пять лет, я автор кучи книг, лауреат кучи литературных премий, мои книги переведены на чёртову кучу ненужных мне языков… я…

– Всё это чепуха, – перебивает он. – Всё это ничего не стоит, ты ещё не написала своей главной книги, которой не будешь стыдиться.

Ты должна написать что-то глубокое, истинное, надысторическое… И всеохватное!

О да… от меня ему всегда нужно было «всеохватное и глубокое». Помню, много лет назад один приятель заметил: «Твои портреты у отца всегда получаются слишком мрачными… Даже на том, где ты шестилетняя. Почему?»

Я с мстительным смешком передала отцу его мнение. Тот спокойно отозвался: «У тебя вообще мрачный склад лица, и потому ты беспрестанно лыбишься. Но когда остаёшься наедине с собой… тебе нет нужды прикидываться».

«Прикидываться?!» – оскорблённо повторила я…

Сейчас вдруг вспомнилось, как, перебирая в кладовке старые картины отца, я наткнулась на очередной свой давний портрет, совсем позабытый. Там я, тринадцатилетняя, коротко стриженная, похожая на мальчика, сижу с нотной папкой, поставленной на колено. Вязанные мамой красный свитер, красный берет с бомбоном… Джон, подшкипер английской шхуны… Это было вчера! Я помню ту желтопёрую тополиную осень в окне мастерской. И – да, здесь у меня тоже странное для девочки-подростка, словно опрокинутое в себя суровое лицо, будто я уже тогда видела впереди: работу, работу, работу…

Полосатая тигровая кошка всё мечется, беззвучно вопя за окном: может, она видит оставленные на тарелке отца куски мяса? Отец между тем давно перекинулся на другую любимую тему: на комментарии к еврейской истории.

И это уже голос гневного проповедника, и это злоба, злоба и ненависть!

– Они поступали как фашисты, – говорит он.