Не вычеркивай меня из списка…

Родители их с обеих сторон встали колом, но они не послушались… Нежная пара, два голубка. Он мечтал о медицине, но, к сожалению, семья не дала учиться, всю жизнь шил мужские пиджаки, брюки, кители. Израиль Моисеевич: тонкое интеллигентное лицо, тихий голос, руки хирурга… Он и шил отцу китель к каждому лету. Фасон был один и тот же, выкройка не нужна. Суть в карманах. Два внизу, два – на груди. Белый или кремовый папин китель… он сопровождал меня всю жизнь. А Фира Марковна, ранняя вдова, пекла пирог, разрезала его на множество частей, каждый кусок клала на салфеточку и разносила по соседям… Муж её, незабвенный «Изырмойс», умер, расчерчивая мелом брючную ткань на столе.

После землетрясения сын перевёз её в Москву, поселил у себя в девятиэтажке, где обитал непрошибаемый московский люд, соседи не знали, кто живёт на пятом этаже, кто на девятом… В первую же субботу она испекла пирог, разрезала его на множество частей, каждую – на салфеточку, и пошла по соседям. На неё смотрели как на чокнутую, но у неё были свои твёрдые понятия о жизни… Тосковала по старым соседям, много лет посылала открытки, и в каждой вспоминала своего мужа – тихий голос, тонкое интеллигентное лицо, руки хирурга.

«Незабвенный Изырмойс», – сокрушался отец, доставая весной свой любимый льняной четырёхкарманный китель…

«Сколько можно носить этот допотопный балахон! – восклицала мать. – Над тобой уже смеются студенты!»

Я помогаю отцу надеть обтрёпанный китель (боже мой, сколько же ему лет?!), и в этот миг забытое словечко «Изырмойс» мстительно покусывает моё сердце.

Я машинально оглаживаю китель на сутулой спине отца, он всегда так элегантно в нём выглядел, и смотрю на собственные руки, совершенно отцовские: сильные умные пальцы, суховатая мужская ладонь. Ничего женского… Если б я продолжала лепить, думаю мельком, мои руки так же старились бы, как его. А ещё, думаю я мельком, пора признаться самой себе: твой характер катастрофически ухудшился. Ты пристаёшь по пустякам к детям и внукам, перебиваешь их, читаешь нотации и учишь жизни в собственном понимании – что она такое, эта неуловимая и необъяснимая жизнь, в которой всё равно никто ни черта не понимает, а уж ты, властитель дум, так и вообще понимаешь меньше всех. А надо просто давать им деньги и говорить: тратьте их, мои любимые, тратьте, к чёртовой матери, эти жалкие бумажки, ходите в рестораны, делайте глупости, покупайте собачью чушь, потому что, когда кончается собачья чушь, кончается и жизнь.