Не вычеркивай меня из списка…

Наконец милая Майя, которая со смущённым видом сновала по залу именно в те минуты, когда мы с отцом орали друг на друга, приносит счёт, я плачу наличкой, добавляя, как в юности учил меня отец, «хороший чубчик».

– Вкусно было? – сердечно спрашивает довольная Майя. Она здесь наблюдала и не такие сцены, она привычна к ссорам, скандалам и даже к мордобою, так что я тоже делаю вид, что не придаю ни малейшего значения тому безобразию, что мы здесь устроили, и с воодушевлением говорю:

– Изумительно вкусно! – полуобернувшись к отцу и грозно выкатив глаза: только попробуй! Главное, чтобы он не принялся читать ей лекцию о приготовлении правильных шашлыков.

– Какой у вас папа – красавец! – сладко произносит Майя.

– А вот стулья у вас жёсткие, – вставляет отец, назидательно подняв палец.

Мы медленно и подробно спускаемся по крутым каменным ступеням, и я веду отца к остановке автобуса. Мы запутываемся в остановках, идём к одной, но выясняется, что надо идти в противоположном направлении.

– Господи, – говорю я в сердцах.

 – Да вот же такси всюду! Я просто посажу тебя в такси, через двадцать минут будешь дома.

– Зачем?! – восклицает он возмущённо. – Ни к чему эти траты. Я сяду в автобус.

Но я уже останавливаю такси, по пути продолжая препираться с отцом: «А кто сам всю жизнь учил меня тратить последние деньги на такси?! Кто меня учил, что это – свобода?!»

Он кричит, что здесь это слишком большие деньги, что мне ещё предстоит научиться их зарабатывать, а уж потом разбрасывать направо-налево, как мусор… Я запихиваю ему полтинник в нагрудный карман кителя, усаживаю на заднее сиденье, помогая втащить внутрь плохо гнущуюся правую ногу, и говорю на иврите таксисту:

В распахнутой ветровке, с непокрытой головой, сквозь туман неостановимых слёз, сквозь детство я мчусь неизвестно куда по узкому тротуару улицы Яффо.

И лишь заметив, как шарахаются от меня прохожие, понимаю, что бормочу себе под нос какой-то вздор: «Незабвенный Изырмойс… Джон, подшкипер английской шхуны…» – давясь слезами, мыча и разговаривая вслух сама с собой.

Все умирающие старухи похожи друг на друга.

Все умирающие старухи похожи на стариков…

– Мамуля, привет, как ты?

– Вот хорошо, что ты звонишь, у меня для тебя кое-что важное.

Мамин голос по утрам неизменно свеж и глубок, насыщен гибкими интонациями, слегка напорист. Минут пять слушать её приятно, даже увлекательно: это всегда театр.

– Ничего. Но ты должна помнить: НАДО ГУЛЯТЬ!

– Э-э… в каком смысле?

– В буквальном.