Не вычеркивай меня из списка…

 – Истребляли стариков, женщин и детей. Почитай, почитай их же Библию!

– Ты отдаёшь себе отчёт – когда это было? – вскрикиваю я. – Тысячелетия назад! В то время какие-нибудь кельты или франки ходили в шкурах и жрали друг друга за милую душу! Причмокивали!

Он должен кого-то ненавидеть, говорю я себе. Как правило, какое-нибудь большинство. Поскольку в этой стране большинство – евреи, то он ненавидит евреев.

Я сижу и думаю: «Он ненормальный! И всегда был ненормальным. Вспомни: он всегда разговаривал вслух с самим собой.

Разве нормальный человек станет разговаривать с собою вслух?»

Но я и сама уже подхвачена и втянута в водоворот злобы; я просто не могу задавить в себе живой и естественный порыв восстать, возразить, ответить прямо, не зажёвывая своих чувств. Я ничего и никого не вижу, тем более что срываю с переносицы очки и бросаю перед собой на скатерть. Так мне легче говорить, в этом тумане ненависти! И далее следует рваная дикая перебранка двух безумцев, в которой и он и я о евреях говорим «они»:

– Евреи – единственный народ, который все свои злодеяния беспощадно описывал и передавал из поколения в поколение в своих хрониках! Беспощадно! Всех своих мерзавцев, тиранов и насильников пятитысячелетней давности они дотошно описали! Ни одного не упустили, всех перечислили.

Они не выворачивали свою историю наизнанку, не украшали своих преступлений и не делали святых из разбойников и убийц! Они изобрели совесть и нравственный закон! Не убий! Не укради! Чти, сука, мать и отца!

– Вот именно, – говорит он, и я затыкаюсь, будто меня ударили в лицо…

Две милые женщины за соседним столом сосредоточенно едят, опустив глаза каждая в свою тарелку.

Видимо, этот родственный ужин полностью вышибает из них все представления о писателях, об отцах и детях, о «семейных ценностях», о чём там ещё…

Измученная, опустошённая, ненавидя себя, я прошу озадаченную нашим шумным застольем официантку принести счёт. Мы поднимаемся из-за стола – медленно, так как отец не сразу может разогнуть спину, а разогнувшись, как ни в чём не бывало объясняет мне, какие упражнения помогают ему с утра «почувствовать себя человеком».

Я снимаю со спинки стула его китель и помогаю его надеть. О, это КИТЕЛЬ на все времена. Как у Сталина… Почему в памяти крутится смешное словечко «Изырмойс»? Ну да: так в новогодних поздравительных открытках называла покойного мужа Фира Марковна, соседка, ранняя вдова: «Незабвенный Изр. Моис»… Они жили в соседнем подъезде. Встретились в юности, ему было 16, ей – 19 лет.