Интересно, наших тоже подняли по тревоге из-за убитого солдатика и сержанта?
Я резко свернул влево, почувствовал, как нога проваливается во что-то вязкое. Хлюпнуло.
– Осторожно, – предупредил я.
– Поздно, – буркнул Унылый. Видимо, вляпался.
Шершавые листья камыша, который на самом-то деле не камыш, царапали физиономию. Борода спасала.
Меня не покидало чувство опасности, а только усиливалось. Тревожно. Кто или что нас преследовало?!
– Кузьма. Давай в сторону! – Это уже Дельный.
– Там провалимся, – ответил я.
– Что?
Я остановился.
Сколько протопали непонятно, тут на болоте каждый метр за три считается. По времени, минут двадцать, перескакивая через водные преграды, и ощущая с каждым шагом, как земля становится подозрительно мягкой.
– Там провалимся, – повторил я.
– Так, Пробирка, значит нам надо по доскам и настилу топать? – это уже Чес.
Я остановился. Дождь усиливался, да и ветер не унимался. Камыш качался, шуршал со всех сторон, создавая иллюзию – вот он настоящий океан, не из воды, а из тростника.
Волнуется, сбивает с понимания, где берег левый, берег правый. Переправа, переправа…
– Топи знаешь? – спросил я урку.
Мы стали в круг, на маленьком островке твердой суши. Чес с автоматической винтовкой черного цвета. Лицо урки с заостренными чертами, словно за ночь скульптор подточил его нос, скулы, подбородок. В расстегнутой бандитской куртке, большой ему по размеру… Бандит, самый настоящий бандит.
Дельный же, наоборот, застегнулся, повесил на плечо автомат. Дождь умыл его, он стал чище, да и щетина только начала проступать.
Унылый злился на меня, на небо и всех остальных. Он сжимал кулаки, дергалась раненая щека. Виноваты, что затащили его в болота? Конечно, он злился на меня, а его кумир урка – эталон справедливости. Мой бушлат на нем стал грязной тряпкой, в одном ботинке…
– Хлеборезку закрой, – угрюмо проговорил Чес, – много понтов, солдатик. Запомни, твое место в жопе и оттуда не вылазь. Понял?
Он слегка пригнулся. Окрысился. Я снова стал солдатиком.
Я показал на длинные листья.
Тонкий стебель, который заканчивался коричневым початком. В детстве мы срывали его, сушили на солнце. Вечером, когда наступала темнота, выходили мальчишеской толпой, поджигали кончик початка. У него, как будто специально, выступала маленькая верхушечка стебля. Нет, початок не горел, а просто тлел. Набитый спрессованным пухом, красиво светился огненно-красной каймой. Любимое развлечение, махать им, вытворяя сложные фигуры. Красота.
– Что это? – спросил я.
