Небо над бездной

Нервы совсем никуда, знаете ли, сильно переживаю, если больные мрут на столе. Сразу давление повышается, тахикардия. А тут у нас случай, сами понимаете, фактически безнадежный. Ну-с, желаю удачи.

— Боится Уфлиса. Вдруг летальный исход? — шепнула на ухо профессору Лена.

В операционной все было готово. Валя Редькин начал свою работу. Золотая луковица покачивалась перед лицом раненой, голос звучал спокойно и ласково.

— Ада, у тебя ничего не болит, тело тяжелое, расслабленное, ты хочешь спать, тебе не нужно бороться со сном, сон целебный, глубокий.

Один, два, три. Я досчитаю до ста, и ты заснешь. Веки тяжелеют, слипаются, дыхание ровное. Четыре, пять, шесть. Сосредоточься на маятнике. Ада, твои сосуды сужаются, берегут, не выпускают кровь.

— Кровь, — тихо повторила Карасева.

— Семь, восемь, девять. Ни о чем не думай, ничего не бойся. Десять, одиннадцать, двенадцать. Дышим вместе. Медленный глубокий вдох. Легкие наполняются воздухом. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Выдох. Ты качаешься на волнах.

Вода прохладная, нежная. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Море забирает боль, утешает, баюкает измученное тело.

— Тело, — повторила Карасева.

Глаза ее закрылись, анестезиолог проверил болевые рефлексы и сообщил, что они отсутствуют. Пульс ровный, хорошего наполнения.

Валя убрал луковицу, продолжал говорить и считать, все тише, невнятней.

— С Богом, — сказал Михаил Владимирович.

Только зажав несколько крупных брюшинных вен, удалось остановить кровотечение. Пуля застряла в брюшной полости, у ворот селезенки.

Сама селезенка не пострадала.

— Повезло, — прошептала сестра Лена Седых, — авось выкарабкается.

В следующее мгновение торсионный пинцет едва не выпал из ее руки. По операционной пополз странный звук, глубокий гул. Он был вовсе не громкий, но такой жуткий, что на лбу сестры выступил холодный пот, а отдыхавший в углу анестезиолог Иван вскрикнул: «Господи, помилуй!» — и перекрестился.

Гул издавала раненая, он не имел ничего общего с человеческим и тем более женским стоном.

Казалось, внутри нее вибрирует басовая струна гигантского музыкального инструмента. Михаил Владимирович почувствовал, как дрожит тело раненой. Сначала он подумал, что эта дрожь мерещится ему, но рядом раздался испуганный шепот Лены:

— Судорога?

— Нет. Не похоже. Какая-то вибрация, — пробормотал профессор.

Гул продолжался, монотонно, уныло, на одной басовой ноте. К нему присоединился тихий мерный звон инструментов в лотке.