Стокгольмский синдром, романы о котором так любили читать мои подруги. Вот только эти идиотки не подозревают, что невозможно, абсолютно невозможно полюбить того, кто день за днём терзает твою душу, кто имеет твоё тело каждую ночь, щедро приправляя физическую боль куда более невыносимой, моральной. Когда каждое грёбаное утро просыпаешься с одной только угрюмой мыслью, что ты всё ещё жива. К сожалению, ты всё ещё дышишь, а значит, всё ещё сможешь чувствовать эту безграничную агонию от унижения, которым закончится грядущая ночь.
И так бесконечно. Ночи с чудовищем, что рвало тело снаружи, плавно перетекали в утра с таким же монстром, разрывавшим сознание изнутри. И кажется, не было ни единого шанса на то, что этот кошмар скоро закончится. Вообще может закончиться.
Пальцы сжали чёртово кружево с силой. Хватит ждать помощи извне, Карина! Авра права, будь она проклята! Я должна помочь себе сама.
***
Я ждала его…Боже, я на самом деле сидела на своей постели и ждала Саида Нармузинова.
Ждала и в то же время отчаянно молилась, чтобы он сегодня не пришёл. Потому что боялась, потому что подсознательно понимала, что не смогу. Чёрт, ну какая из меня актриса? Макс, да и Дарина всегда на раз раскусывали мою плохую актерскую игру. Единственный, кто часто попадался на ней, это отец. То ли из-за родительской любви не замечая ее, то ли упорно делая вид, что верит. И теперь я вдруг отчетливо осознала: я не смогу. Сидя напротив трюмо с большим зеркалом, в которое так любил смотреть проклятый Нармузинов, вбиваясь в меня сзади, впиваясь пальцами в мои волосы и заставляя смотреть на нас, рыча в самое ухо, какое наслаждение он получает, грязно трахая вороновскую дрянь…я не смогу перебороть эти воспоминания, вспышками оглушающие сознание, я просто не смогу достоверно сыграть даже смирение…о каком влечении или любви может идти речь? Зачем я вообще накрасилась? Как идиотка…Этот ублюдок точно не был настолько придурком, чтобы поверить, что после вчерашних слов о ненависти к нему, сегодня я добровольно лягу в его постель.
Подскочила к зеркалу и принялась яростно стирать влажными салфетками косметику с лица.
И вздрогнуть, услышав негромкое:
— Правильно делаешь, больше не красься.
Рука замерла на щеке, а сердце заколотилось от страха. Этот его голос…низкий, с легким акцентом. Кажется, он каждый раз пробирается под кожу, заставляя затаиться в ожидании очередной порции боли.
