Она даже подарила ему дедушкины часы! И при этом уверяла, будто дедушка посчитал бы его благородным человеком! Да дедушка выгнал бы взашей этого неверного предателя, пресыщенного, скучающего аристократа!
Потом, в экипаже, она позволяла Джордану целовать себя снова и снова… Лежала на нем, как безмозглая, опьяненная любовью распутница! А что он выделывал с ней в постели, при ее полнейшем согласии… И после этого не задумываясь отправился к любовнице!
Вместо того чтобы пристрелить грабителя, напавшего на Джордана Таунсенда, ей следовало бы прикончить его светлость! Какой утомительной, должно быть, казалась ему ее неопытность! Неудивительно, что он не желал выслушивать ее наивные объяснения в любви!
– Сколько еще ждать? – прошептал в темноте Джордж Морган.
– Час, а потом попробуем прорваться, – коротко ответил Джордан, разминая затекшие мышцы в попытке подготовиться к предстоящему побегу.
– Ты уверен, что слышал, будто сражение с англичанами идет всего в пятидесяти милях к югу отсюда? Совсем худо, если придется отшагать пятьдесят миль с моей хромой ногой и дыркой в твоей.
– Всего-навсего царапина, – отозвался Джордан, имея в виду рану, полученную от рук тюремщика, которого все же удалось одолеть.
Пещера, где они скрывались со вчерашнего дня, пока французы обыскивали ближайшие леса, была такой маленькой, что мужчинам пришлось сгибаться едва ли не в три погибели.
Боль прострелила ногу Джордана, и он замер, быстро, неглубоко дыша и стараясь вызвать в памяти образ Александры. Она словно по волшебству возникла перед его глазами, и Джордан каждой частичкой своего существа сосредоточился на ней.
Он хотел представить, какой она стала, но перед ним стояла девушка на лесной поляне, со щенком на руках и глазами, сияющими любовью.
Зажмурившись, Джордан мысленно обводил пальцем контуры ее лица. Боль превратилась в нечто незначительное и хотя и неотвязное, но уже куда более терпимое. В прошлом он не раз прибегал к этому способу, и всегда с неизменным успехом.
В начале заключения, когда длившиеся неделями пытки довели его до грани безумия, именно мысли об Александре помогли избежать терзаний, раздиравших тело и пытавшихся пожрать разум.
Он медленно, очень медленно воскрешал в памяти каждую секунду, которую провел с ней, каждую подробность их встреч, каждое слово, каждый жест. Он снова и снова овладевал ею в той гостинице: раздевал, держал в объятиях, цеплялся за воспоминания о ее невероятной нежности и о том, как страстно она ему отдавалась.
