Некоторые не попадут в ад

Они всё равно сидели дома и готовили со Злым — на всех — праздничный (никакого праздника не было) стол.

Съездил на границу с Луганской республикой — закупил оружия: полный багажник.

Чего только ни бывало в моём багажнике; если б «круизёр» стал сочинять мемуары, на любой стоянке четырёхколёсные коллеги уступали б ему лучшие места.

Вернулся — новость: погиб Мамай (или не Мамай был тогда? или Мамая убили позже?) — на передке, на «промке», в обычной ночной перестрелке.

Много было прощаний и похорон, могли перепутаться.

С комбатом из нашего полка Мамаем мы сидели не раз на одних полковых совещаниях. Он всегда был спокоен. Он мало говорил. Он был хороший командир, его все уважали. Он почти всегда был небрит — той небритостью, которую ровняют под машинку. Он был осетин.

Русский мир состоит из разных людей — в основном, чаще всего, русских людей, — но был особый смысл в том, что самые известные донбасские полевые командиры несли в себе каплю, четверть, половину иной крови — один всерьёз коми, другой отчасти грузин, — либо полностью представляли иные народности: этот осетин, тот абхаз.

Тут действительно сложился не загон для своих, а — мир.

На жену смерть (Мамая или нет?) подействовала отчего-то сильней всего; похороны её выбили — не в сторону депрессии, а в сторону резких откровений.

Жена спокойно говорила, как будто резала острым ножом вяленое пахучее мясо тонкими ломтиками:

— С Донбасса уходят только вперёд ногами — ты не понял?

— На войне не все гибнут, — лениво отругивался я.

— Не понимаешь, о чём речь, — говорила она. — Твоя работа — это идеализм. Идеалистов надо убивать, это закон природы, они пригодны для жизни только в таком состоянии: в мёртвом.

— Да что ты говоришь. Про тебя там — ты видел? — почитай! — донецкие измученные, несчастные, — великих душевных сил! — тётки кричат: чего ему тут надо, пусть едет домой, ему тут слава нужна.

— Это не донецкие. Эти тётки живут на другой стороне земли и пишут оттуда.

— Отчего ты так уверен? Если тебя не станет — многим на свете полегчает.

— Ерунда это всё. Сказанного тобой — нет. Вообще нет.

— Есть! — отрезала жена.

Возможно, жена говорила о том, что вера (во что-либо, в данном случае — в Донбасс) увеличивает площадь поражения. Если ты целиком состоишь из веры — ты вообще голый, на ладони. Такой раскрытый, что даже неприятно смотреть. Легче убить.

Вывез семью, в общем.

Не помню как.