Некоторые не попадут в ад

Не было особенных прощаний, чувственных расставаний, — как-то походя, как происходит многое остальное — особенно самое главное, судьбоносное, непоправимое.

Было шумно в доме, стало тихо.

Была семья — нет семьи.

Так и жизнь проходит, наверное.

Вроде только что шевелил рукой, смотрел на пальцы.

Потом смотришь: нет руки, нет пальцев, ничем не шевелишь.

«Ой, а что это со мной?»

Да ничего особенного с тобой.

И после этого мне звонят ночью, кричат в трубку: «Ты бомбил, ты убил. Посадим».

Можно было бы сказать им: знаете, как выглядит детский гробик — на табуретках? — как будто гробовщик сошёл с ума и вместо нормального гроба сделал какого-то урода, не по росту, — хочется крикнуть: для кого это, ты с ума сошёл, подлый плотник?

Между тем, гробик полный, — он полный и к тому же закрытый — потому что смотреть на этого ребёнка нельзя, — некуда! — у него нет головы, — оттого гроб даже короче, чем детский: детский укороченный.

Когда от этого гробика отходишь — хочется не одну бомбу бросить, а жечь землю, чтоб ни одного блиндажа, ни одного схрона не осталось на той стороне, чтоб там трава не росла, птица мимо не летела; и когда очередная крашенная кукла спросит где-нибудь: а вы людей убивали? — ответить: да я их жрал.

…На самом деле: нет, не жрал.

У меня была установка: если можно кого-то не убивать — не убивайте.

Часто повторял эту фразу — как бы назвать, кому повторял? — это называется: «личный состав»; огромным, злым, с выгоревшей кожей, с почерневшими глазами людям, которые, вообще говоря, никого уже не должны были слушать, но всё-таки, кажется, слушали.

Если можно кого-то не убивать — не убивайте.

Было б желание — говорил бы ровно противоположное; и никто б с меня не спросил.

В Донецке я жил параллельно закону — да и как выглядел это закон, кто знал?

Я вы́носил свой закон, простой до такой степени, что даже скучный: делать своё дело, не красть, не совершать подлости, не злословить.

…Как-то вечером чуть озабоченно позвонил Саша Казак: «Заеду?»

По его просьбе мы прошли в мою дальнюю комнату с холостяцкой кроватью — хотя обычно сидели с ним на кухне.

Он раскрыл сумку, извлёк огромную кипу бумаги.

На первом же листе мелькнула многократно воспроизведённая в каждом абзаце моя фамилия и официальное название нашего подразделения: 4-й РШБ ПСН (разведовательно-штурмовой батальон полка специального назначения).

«Это что?» — «Твоё дело. Компромат на тебя».