Некоторые не попадут в ад

С ними прикрытие. Но это фигня. Расстояние — смотря на сколько они заплывают — но метров двести может быть от нас до этой лодки. Мне нужно добро, чтоб их накрыть, рыболовов.

— Прекрасная идея, Домовой. Я с вами пойду. Там долго ползти? А то я не люблю.

— Что тебе нормально, для меня — смерть.

Мы посмеялись и договорились на пешую прогулку в условленный день.

Подъехали к домику, где располагалась кухня. Девушки при кухне: «Товарищ командир, будете завтракать?» — «А буду. Пацаны, будем?» Граф кивнул головой; Тайсон всегда дожидался реакции Графа — дождался и сказал: «А можно».

Мы уселись за столик под навесом, крытый клеёнкой. Как в моём деревенском детстве: там всегда была эта клеёнка. В углу висел, для красоты, рисованный на доске портрет Ленина. Наверное, в каком-то из домиков, где заселились, бойцы нашли и принесли сюда, на всеобщее обозрение.

Кубань всё время порывался в него выстрелить или выдолбить ему глаза. Он упрямо не любил вождя мирового пролетариата — это у него казачье, наследственное.

Вообще, белогвардейцев в батальоне я не припомню, но и активного большевистского элемента — тоже. Не помню даже, чтоб кто-то ругался или спорил на все эти темы.

Думаю, больной раздор между непогребёнными несвятыми мощами Ильича и мучеником Николаем Романовым ещё имел значение для Кубани и для меня, но для людей лет на двадцать моложе (а таковых в бате было большинство) — уже нет. Для них они оба умерли.

Ленина, впрочем, всё-таки могли повесить на кухне, а Николая — ну, едва ли.

Ленин нёс раздражающее нашего несчастного неприятеля начало — какой-то части бойцов он точно казался уместным, а другим — не мешал.

Под суровым прищуром Ильича мы отведали сначала щец, потом макарон с тушёнкой, следом чаю; даже пирог какой-то был: видимо, вчера отмечали чью-то днюху, и осталось.

Такой, из трёх блюд поздний завтрак — почти уже обед, да на летнем свежем воздухе, на ярком донецком солнышке, — неизбежно напоминал советские картины про запылённых улыбчивых комбайнёров, усаживающихся за спонтанным столиком; красный, железный, горячий бок комбайна виден в углу картины; доставила обед — полная сил, красивая колхозница в сарафане.

У комбайнёров — огромные, рабочие, со въевшейся злаковой пылью, красивые руки.

У бойцов, постоянно торчавших на передовой, руки были схожие — только почерней.

Пока ели — подъехал Араб; я знал, зачем. У нас с ним было одно запланированное дельце.

Он был отлично собран.