Некоторые не попадут в ад

На российском стенде уже собирались люди, их было много, они были по-европейски выдержанны и спокойны.

Меня усадили, меня объявили, — и тут же, в один миг, по не замеченному мной сигналу, в разных концах уставленной пластиковыми белыми стульями площадки поднялись люди, в количестве примерно десяти человек.

В основном это были женщины, прожившие в нашем трудном мире не менее полувека, и, вроде бы, пара мужчин, молодых, почему-то чернявых.

У всех на белых листах была одна и та же надпись про ассасина.

Я спросил у переводчика, как переводится это слово, он спокойно ответил (как если бы пояснил перевод слова «скальпель» или слова «выключатель»): убийца.

Вставшие люди, перебивая друг друга — видимо, спутав роли, — начали произносить какие-то речи; я ничего не понимал — и, кажется, не только я.

Переводчик некоторое время хмурился, вслушиваясь, потом сказал:

— У них очень плохой французский, — ещё послушал и добавил бесстрастно: — Если это вообще французский.

Дождавшись, пока они закончат, мы славно поговорили с остальными собравшимися; при всём том, что люди с плакатами так и стояли, и, думаю, у некоторых из них затекли руки.

Общение строилось так, будто ничего не случилось. Если б стоявшие люди были голыми, реакция сидевших оставалась бы точно такой же: никакой.

Только в самом конце я сказал: мы воюем не за Россию — мы воюем за Украину, — и, кажется, всем это понравилось, сидевшие стали аплодировать, найдя каламбур удачным; разве что одна половина державших плакаты вдруг резко подняла свои листки вверх, а другая, напротив, начала поспешно их складывать вдвое или даже вчетверо и прятать в сумочки.

Всё время моего выступления жена директора Русского Дома стояла справа от небольшой сцены и внимательно смотрела на меня, никак не выражая отношения к произносимому мной.

Я встал, чтобы найти себе ещё шампанского, но ко мне ещё некоторое время подходили слушатели и, через переводчика, рассказывали о своих эмоциях.

Невысокий, но крепкий европеец, сообщив, что он служил в Иностранном легионе, пожал руку и по-русски, словно долго готовился дома, медленно, но упрямо произнёс:

— Пе-ре-дай… прив-вет… Захарченко! — и мы оба засмеялись.