Некоторые не попадут в ад

Она позвонила в Москву, но там ей ничего не ответили.

Дело в том, что Москва тоже ничего не понимала.

Тогда немецкий канцлер позвонила президенту Украины Петру Порошенко и спросила его, где он.

«Я в Грузии», — сказал он, не зная, о чём пойдёт речь, но заранее чувствуя себя виноватым, потому что действительно был виноват во многом, и только врождённое бесстыдство спасало его на переломах судьбы.

— Как в Грузии? — удивилась канцлер. — Вы уже сбежали?

— Нет-нет, я не сбежал, почему сбежал? У меня официальный визит, — сказал Порошенко.

— Вам надо немедленно выступить с заявлением по поводу Малороссии.

— Какой Малороссии? — удивился Порошенко.

— По поводу переноса столицы из Киева в Донецк, — сказала канцлер.

— Почему? — снова удивился Порошенко.

— Смотрите новости. Я не могу сделать заявление раньше вас. Сначала вы сделаете заявление, потом я. Таков порядок.

Порошенко бросился читать новости, но поначалу тоже ничего не понял. Он позвонил в Киев и спросил, всё ли там нормально, не висят ли на государственных зданиях донецкие флаги.

Его собеседник выглянул в окно. Не висели.

Порошенко всё равно принял решение немедленно свернуть визит и вернуться в Киев: а то мало ли.

Сложно вообразить, сколько американских аналитиков в тот день подняли чуть свет: немедленно разобраться и дать справку по ситуации: что там задумала Москва? Стоит ли выводить авианосцы, или можно немного подождать.

…Из кафе мы, оставив смотрящего ни с чем и, кажется, даже не заплатив, — может, он и заплатил? — уехали домой к Захарченко: и я убеждал, убеждал, убеждал Главу ничего не менять, выждать день, два, три.

Заодно я догадался вот ещё о чём: Глава, деваться некуда, был зависим от Москвы — не лично, но через вверенных ему донецких людей, которым был нужен хлеб и свет; Ташкент был зависим от Главы, а на Москву смотрел как пирамиду Хеопса, в которой живёт живой фараон; Казак, хоть и отвязался от кремлёвских, благоразумно считал, что усугублять не стоит… Зато я чувствовал себя совершенно свободным. Я никому ничего не был должен.

Моё имя зависело только от меня. Моё прошлое я выстроил сам. Примерно то же самое я собирался делать со своим будущим. Но вообще вёл себя так, что будущее моё могло оказаться более чем обозримым, и, если жизнь измерять алфавитом, я вполне мог оказаться сейчас где-то на букве «э».

Возможно, что я себе льстил, — но даже эта лесть весила на весах достаточно, чтоб я мог разговаривать, невзирая на лица.

Это приятное состояние: независимость.