Нелюди Великой реки. Полуэльф

А мне оставалось только смотреть, как портал за тифлингом-поэтом превращается в узкий луч света, на мгновение пробивший воздух от пола до потока, и гаснет.

Потом я обернулся к трупу Аристарха и произнес прощальную речь, как полагается:

— У тебя была тонкая, ранимая натура, не выносящая грубых шуток. Поэтому ты работал палачом. Прощай, Аристарх.

Отпустили меня из полицейского участка только через несколько часов. Пока я сидел в участке, все пытался понять, почему Иган писал стихи на великореченском. Ведь должен был писать по-тифлинговски.

Или на виларском. Тут, похоже, два объяснения. Культура пришлых значительно повлияла на культуру мира, в который они «провалились». И языком новой культуры Великоречья стал русский — великореченский состоит из русского на девяносто процентов. Иган просто писал на «литературном» языке. Юлий Цезарь так вообще, когда его сенаторы перышками щекотали, на греческом изволил изъясняться. Кай сю, тэкнон. А вовсе не «И ты, Брут!». И это в последние минуты жизни! Вот что значит культурное доминирование… И второй вариант — палачом Игана должна стать женщина из пришлых, но не тифлингесса… Что-то я сомневаюсь, что какой-нибудь «палач» с Иганом справится…

К счастью, Вась-Вася из контрразведки в участке не появился и в разборе всего этого безобразия участия не принимал.

Забыл, не забежал, не поздравил. Не сказал, что благодаря мне избавился, наконец, от мерзавца и скотины Аристарха, который бросал пятно своей неоправданной жестокостью на всю контрразведку Ярославля. Где же он, агент проклятый?

Кабатчик, оказывается, от скуки прислушивался к нашему с Иганом разговору, зато теперь он клятвенно подтвердил, что и вчера вечером, и сегодня утром мы с Иганом мирно говорили о поэзии и даже что-то писали. Подтвердил он и то, что драку начал пьяный Аристарх, и кольт первым вытянул тоже он. Против меня, таким образом, никто не стал выдвигать никаких обвинений, разве что отобрали в качестве вещдока заляпанные соусом и грязью черновики полудемона. На автопилоте дойдя до гостиницы, я уселся в номере на журнальный столик и задумался: как бы тифлинг закончил свой стишок? И захихикал: стихи были про его палача, а замочили — моего! Решив не заморачиваться, я кое-как сложил шмотье в сумку, стараясь главным образом не смешивать чистого с грязным, и поехал выручать винтовку из арсенала — надо в Гуляйполе ехать, нечего рассиживаться.

Проще всего добраться, конечно, по реке. Но ехать в Ярославский порт мне не хотелось.