Нелюди Великой реки. Полуэльф

 — Сам подумай! Толстые, мех густой, неповоротливые, охотиться практически не умеют, но выживают! Как ты это объясняешь?

— Так манулы такие же!

— Есть между баюнами и манулами что-то общее, — согласилась эльфийка после недолгого размышления. — Наверное, раньше манулы и были баюнами. И еще мне Тимохин, когда я маленькая была, из книжки читал и заучивать заставлял…

Тут Арквейн откашлялась и продекламировала, только что разве на табуретку не встала — не было табуретки:

— Ты понимаешь, почему цепь золотая? Да потому что мало таких котов осталось — это раз! И золото экранирует волну — это два! А ты понимаешь, почему его на цепь, как сторожевого пса, посадили? Да потому что баюн — это охранник с магическими свойствами.

И охраняет он вход в Лукоморье! Так что у пришлых в их мире они тоже были!

Да-а! Такого толкования начала известной сказки Александра Сергеевича Пушкина я еще не слышал. И не объяснишь ведь, что это фантазия автора… И сразу возникает вопрос: заповедник не манулов уже — баюнов, да под присмотром бывшего полковника, любителя Пушкина, да притом что в сарае Кемменамендура склад оружия… Это что же в результате? Пахнет дело большой политикой, то есть для нежелательного свидетеля вроде меня — петлей.

И еще: магический фон как они прячут? Да просто, скорее всего. Нужно только понять, Кемменамендур прячет магический фон своих амулетов за «волнами» котов-баюнов, или он прячет самих котов за магическим фоном своих амулетов? От этого много зависит. И еще неплохо бы сообразить, насколько Тимохин «отставной» полковник. А то, говорят, в некоторых «войсках» отставных не бывает…

Но помочь Арквейн отговорить самоубийц засунуть ушастые головы в петлю — дело чести.

— Ты знаешь, кто я? — Виталя встал в горделивую позу, сложив на груди руки и задрав подбородок.

— А чего тут знать? — Вот делать мне нечего, беседы с этим недоноском вести. И ведь каждый раз выделывается, паясничает, все добивается чего-то. А насколько я помню, не был он таким. Ничего не строил из себя, глупо шутить не пытался, тихо страдал в уголку — теперь-то понятно почему.

Чего ж так изменился? И ведь кого-то он мне напоминает… Кого вот только?

— Не знаешь? Конечно, не знаешь! Я ведь совесть твоя, Корнеев. Сам посуди — то уменьшаюсь, то увеличиваюсь.

— И при чем тут совесть?

— А совесть твоя те же характеристики имеет: когда тебе надо, она в такую норку забьется, куда не каждый таракан заползет, а когда опять же надо — может в тура-ящера превратиться.