Ненавистная жена

Я никогда не скрывал, что жалею о случившемся, но вернуть Кирилла не могу.

Я вспомнил о мертвом сыне Корнеева, погибшем три года назад, однако тонкая сигарета в руке его отца — худого мужчины со стальным цветом глаз и волос, даже не дрогнула.

— Не пытайся меня оскорбить, мальчишка, если хочешь уйти отсюда на своих двоих, — услышал ровный ответ. — Мне не нужны деньги.

Я сильно рисковал, но молчать было еще хуже.

— Значит, вам нужна моя жизнь?

Высокий мужчина встал из кресла и подошел к окну, разглядывая сквозь тонкий тюль широкий двор, залитый солнцем.

— Я никогда не винил тебя в смерти сына, но это не значит, что простил, — отозвался холодно. — Он умер по твоей вине, и я этого не забыл.

Я тоже, хотя никогда не просил сопляка Кирилла выбирать мое общество, но в тот вечер в клубе именно мне предназначалась пуля, и именно за мной велась охота. Кирилл был моим фанатом и таскался где-то рядом, сыпал деньгами, вкладывая в мои бои крупные суммы, и я никогда не задавался вопросом, где он их брал. Только после его смерти, когда парни Корнеева, взяв меня на прицел и избив, бросили подыхать в канаве за городом, я узнал, кто его отец.

Именно он — хозяин города вдруг приказал оставить меня в живых, собственноручно вытащив из грязи, и сообщив, что однажды я верну ему долг. И вот этот час настал.

Когда черный мерседес-кубик подъехал к моему дому и трижды просигналил, я оделся, вышел со двора и сел в автомобиль. Не проронил ни слова, пока не оказался на ковре перед Корнеевым.

— Я знаю.

Он оглянулся на меня и сузил взгляд.

— Как ты считаешь, мой сын был хорошим человеком?

Вопрос удивил. Как я считал? Только чудом ни один мускул на моем лице не дрогнул.

Откровенно говоря, он был дерьмом, не лучше меня, но ведь отцу так просто истину в лицо не скажешь?

Да он и сам все знал. Не мог не знать. Последний год Кирилл нюхал героин и не стеснялся таскаться по гей-клубам. Мы не раз участвовали в совместных оргиях с фанатками, но я слышал, что он не брезговал и парнями. Ходила одна совсем гнилая история с его участием, но мне и собственного дерьма хватало за уши, чтобы копаться в чужом.

— Молчишь, Ярый? Боишься расстроить старика?

Старику было лет шестьдесят, и он походил на сухой, но жилистый хлыст, способный кого угодно рассечь надвое.

— Нет, просто не думаю, что мой ответ вам понравится.

Мужчина кивнул, вернулся к столу и затушил сигарету. Взяв в руки хрустальный графин, разлил водку в лафитные рюмки и подвинул мне тарелку с закусками."

"— Пей, — приказал.