Ненавижу тебя, сводный брат!

Смотрю на нее мрачно, затем берут стакан, кидаю лед. Наливаю совсем немного, пару глотков. Толкаю стакан к краю стола.

Не хочу, чтобы приближалась. Чувствовать ее запах — пытка.

Подходит робко, берет стакан. Переминается с ноги на ногу.

— Я подумала… Что должна сказать тебе спасибо, что подвез меня. Хотя догадываюсь, что ты не просто так это сделал.

— Не просто так? Ты о чем?

— Будешь шантажировать меня?

Ну конечно, какого еще она может обо мне быть мнения?

Замирает, делает глоток, закашливается.

Отдышавшись, садится в кресло, напротив.

— На секунду мне показалось, что ты можешь не быть сволочью, — произносит шепотом. — Хотя-бы иногда.

— Слушай, я понимаю, за что ты ненавидишь нас с мамой. Я тоже не хотела, чтобы мама была с твоим отцом. Честное слово. Мне не нужна вся эта роскошь, — обводит рукой комнату. Я здесь только потому что мама настояла.

— Тебе не надо оправдываться.

— Конечно. Тебе ведь не интересно.

— Чего ты хочешь, Ульяна? Мира? Дружбы? — спрашиваю хрипло.

— Было бы неплохо жить без ненависти и страха, — произносит робко.

— Значит, у нас ночь откровений? — спрашиваю язвительно. — Тогда поделись, что там с Димой случилось? Тебя бросили? Поэтому ты спустилась сюда? Ищешь утешения?

Вскидывает глаза, смотрит с яростью. Открывает и закрывает рот. Затем подносит к губам бокал, выпивает залпом оставшийся виски. Там всего глоток, но видно, как ее пробирает до костей.

Ставит стакан, бросается к двери.

Понимаю, что сделал все, чтобы хрупкая нить доверия снова порвалась в клочья. Оттолкнул, потому что иначе хуже будет.

Потому что иначе я трахну свою сводную сестру.

Теперь уже свободную девушку.

Я все правильно сделал, оттолкнул жестко, обидел, чтобы не питала иллюзий что между нами может быть доброта. Или понимание. Только все мои правильные намерения летят в ад, потому что, не контролируя себя вскакиваю с дивана, догоняю беглянку.

Настигаю возле лестницы, дергаю на себя.

Ульяна теряет равновесие, вскрикивает, но я успеваю закрыть ее рот ладонью. Стаскиваю со ступеней, дергаю к себе, в темноту холла. Прижимаю к стене под лестницей.

— Ты больной урод! Совершенно безбашенный! Отпусти меня немедленно, — вырывается, дерется, шипит как дикая кошка. Только сильнее возбуждая этим. Ведь чем больше трепыхается, тем больше могу ее лапать. Трогать, тискать.