Когда мы разговаривали по телефону, ее голос звучал нормально — как обычно, — но мне кажется, что это было миллион лет назад. А что, если это было притворство? Что, если он заставлял ее казаться счастливой? Что если...
Кейдж протягивает руку, усаживает меня к себе на колени и обхватывает рукой мой подбородок. Глядя мне в глаза, он говорит:
— С ней все в порядке, детка.
Он крепко целует меня. Я мгновенно расслабляюсь, тая в его твердом теле, наслаждаясь ощущением его рта.
— Лучше? — шепчет он, когда мы отрываемся, чтобы сделать вдох.
Я прячу лицо у него в шее.
— Лучше. Если он причинит ей боль, будь, пожалуйста, так любезен прикончи его.
Кейдж выдыхает.
— Я вижу, что здесь не будет мира, если я не положу ему начала.
На его столе звонит сотовый телефон. Мое сердце начинает бешено колотиться. Я спрыгиваю с его колен и смотрю на телефон, прижав руки по обе стороны от лица и прикусив губу.
Качая головой, Кейдж разворачивает стул и тянется за ним. Он отвечает, ничего не говоря, что довольно странно с его стороны, затем мгновение слушает.
Потом он вешает трубку и смотрит на меня.
— Она уже поднимается.
Издаю негромкий звук радости и ужаса и выбегаю из комнаты на лестничную площадку лифта.
Перед входной дверью находится ряд лифтов. Мы находимся на верхнем этаже высотного здания."
"Моджо, растянувшийся на полу гостиной, поднимает голову и смотрит на меня. Он гавкает в знак солидарности, а затем быстро снова засыпает.
Я задерживаю дыхание, когда лифт замедляет ход и останавливается.
Двери раздвигаются, и вот она.
Выглядит так, словно возвращается с ретрита по йоге в аду.
Дело не в ее наряде, который представляет собой красивый кремовый кашемировый свитер, дизайнерские узкие джинсы и заоблачно высокие каблуки, и не в ее лице, которое такое же красивое, как всегда. Хотя, может быть, и тоньше.
Все дело в ее глазах.
Ее обычно ясные зеленые глаза — ее обычно сухие ясные зеленые глаза — наполняются какой-то странной водянистой субстанцией, которую, если бы я не знала ее лучше, приняла бы за слезы.
Мое сердце подпрыгивает.
— Слоан? — нерешительно спрашиваю ее я.
Ее лицо морщится. Она роняет сумку, которую несет, затем икает и громко говорит:
— Как ты, черт возьми, поживаешь, сестренка? — и обнимает меня.
Я чувствую запах алкоголя, и меня переполняет облегчение.
Она всего лишь пьяна, а не плачет. Плакать означало бы, что это конец света.
