И мне так хотелось, чтобы с ним… А ему разве нет? Он ведь там годами без ласки. Не может быть, чтобы не хотел. Но только что у нас было самое целомудренное объятие, какое только возможно.
Он снова не к месту подмигивает и уходит в ванную, на этот раз закрывается. А я, вздохнув полной грудью, спускаюсь вниз.
- Юля, ну где ты? А где Ваня?
- Он сейчас помоется и спустится.
- Вы вместе наверху были, о чем говорили? - спрашивает она настороженно. Я прищуриваюсь, вглядываясь в ее лицо. Передо мной суетящаяся, веселая Елена Дмитриевна и огромное удовольствие ее такой видеть.
- Да так, ни о чем. Чем вам помочь?
Ощущение, что они не знают, как ко мне относиться. И из-за их метаний - это взаимно. То мы общаемся, как близкие родственники, родные люди. То - как чужие. Вести себя как ни в чем не бывало и делать вид, что не замечаю холодка, дается с трудом. Но не уеду отсюда, побуду еще немного. Слишком долго я ждала обещанной конфеты, чтобы, оказавшись с ней на расстоянии вытянутой руки, сбежать, испугавшись диабета.
"
"Вани нет почти полтора часа, даже его папа ходит проверять, не утонул ли. Затем спускается вниз в новой одежде — белой майке с длинным рукавом и в светлых джинсах, которые купили его родители.
- Извините, - говорит смущенно.
Его волосы еще влажные, а сам он пахнет чистотой и шампунем. Андрей Петрович разливает вино, и после двух тостов атмосфера разряжается. Исчезает неловкость, которая бывает при неожиданной встрече с бывшими коллегами или давними знакомыми: вроде в жизни сто раз все перевернулось с ног на голову, но рассказать по сути нечего, потому что вроде как мелочи.
И получается: нет, не вышла замуж, а так нормально все — и у нас хорошо. Мы ж много с Ваней общались эти годы, основные события знаем. Они втроем обсуждают общих родственников, периодически обнимаются. Ванина мама, наверное, литр слез выплакала за вечер от счастья. Папа тоже доволен. На Ваню приятно посмотреть, и они… облизывают его взглядами, любуются, восхищаются.
Ладно, мы втроем не сводим с него жадных глаз, как он ни разу не подавился - остается загадкой.
Около девяти мне осторожно намекают, что хотят побыть семьей, и я ложусь спать в гостиной, пока Роминские втроем едва ли не до рассвета общаются наверху. Я просыпаюсь несколько раз среди ночи, слышу приглушенные голоса, смех, вижу тусклый свет, льющийся со второго этажа. Меня не покидает ощущение, что если я исчезну, всем станет только легче.
