Неподобающая Мара Дайер

Но тогда свет от чьих фар мы видели в Эверглейдсе? И почему они свернули на дорогу у сарая?

Я покачала головой. Я не знала. Это не имело смысла. Раньше я думала, что сошла с ума, но поняла, что я не сумасшедшая. Раньше я думала, что похищение Джозефа не случилось на самом деле, но оно случилось.

— Я его не забирал, — сказал Ной.

Голос его был ясным. Сильным. Но он не отрывал напряженного взгляда от пола. Он не смотрел на меня.

Я поверила, но спросила:

— Тогда кто его забрал?

Впервые с тех пор, как Ной начал говорить, он повернулся ко мне.

Я попыталась расположить всю информацию в каком-то разумном порядке.

— Итак, Джозеф не посылал тебе СМС, — сказала я.

Мое сердце забилось быстрее.

Ной покачал головой, но улыбнулся мне самой мимолетной улыбкой.

— Что? — спросила я.

— Я слышу это, — сказал Ной.

Я в замешательстве уставилась на него.

— Тебя, — тихо проговорил он. — Биение твоего сердца. Твой пульс. Твое дыхание. Всю тебя.

Мой пульс взбунтовался, и улыбка Ноя стала шире.

— У тебя собственное звучание.

У всех оно есть: у животных, у людей. Я его слышу. Когда человек или животное чувствует боль, сильную усталость, что угодно, — я могу это определить. И я думаю… Блин! — Ной наклонил голову и потянул себя за волосы. — Что ж, это прозвучит безумно. Но, возможно, я в силах помогать, — сказал он, все еще опустив глаза.

Но потом поднял взгляд на меня, на мою руку. На мое плечо.

— Когда ты спросила, почему я курю, я ответил, что никогда не болел. Это правда, и, когда я подрался, мне некоторое время было больно, но потом — ничего.

Никакой боли. Все прошло.

Я недоверчиво посмотрела на него.

— Ты говоришь, что умеешь…

— Как твое плечо, Мара?

У меня не было слов.

— Сейчас ты испытывала бы очень сильную боль, даже после того, как плечевой сустав вправили. А твое предплечье? — спросил Ной, беря меня за руку и рассматривая ее.

Он провел пальцем от моего локтя до запястья.

— У тебя все еще были бы волдыри и, наверное, начали бы появляться рубцы, — сказал он, шаря взглядом по моей целой коже.

Потом глаза его встретились с моими.

— Кто тебе сказал о моей руке? — спросила я.

Мой голос звучал словно издалека.

— Никто не говорил. В том не было необходимости. Мэйбл умирала, когда ты привезла ее ко мне. Ей было так плохо, что мама не думала, что собака переживет ночь. Я остался вместе с ней в клинике и… Не знаю… Обнимал ее. И слышал, как она выздоравливает.

— Это не имеет смысла, — сказала я, уставившись на него.