– Пойдем, Мань?
Но Поливанова отрицательно помотала головой.
Если бы она согласилась, ничего дальнейшего не случилось бы, и жизнь, должно быть, в очередной раз повернула бы в какую-нибудь совсем другую сторону!
Но сослагательных наклонений не бывает, это писательница Поливанова знала лучше всех!
Возле митрофановского «Купера», которым та очень гордилась, они расцеловались, и Поливанова двинула домой, где ее никто не ждал с ужином и разговорами, зато ждал компьютер с пустой открытой страницей, на которой она не могла написать ни одного слова.
Маня заставляла себя об этом не думать.
Уже почти стемнело, только небо между домами было светлое, весеннее, живое, и ветви старых лип казались нарисованными тушью на акварельном фоне.
Маня кое-как втиснула машину в некое игольное ушко, по случайности оказавшееся свободным, осторожно выбралась, стараясь не задеть дверью соседний автомобиль, подслеповато полюбовалась липами и вошла в арку, на ходу доставая из портфеля ключи.
И тут вдруг что-то случилось.
Она почему-то упала плашмя прямо в лужу, и вода попала ей в рот, и она захлебнулась ею. Очки слетели, она стала шарить, чтобы их поднять, но чей-то тяжелый ботинок наступил ей на руку, очень больно. Она тоненько заскулила, стала подниматься на четвереньки, и неведомая сила рывком выдернула ее из лужи, зажала рот и нос – Маня замотала головой, – и что-то холодное уперлось ей в позвоночник.
– Не рыпайся, сучка, – это было сказано тихо и отчетливо. – Мы тебя не обидим.
Давай шагай! Тащить, что ль, тебя, такую тушу!..
И она пошла, старательно переставляя ноги. В ушах у нее звенело и шуршало, как будто осыпалось стекло.
– Подъезд этот, а этаж третий. Я проверял! Ну, пошла, пошла!..
И она опять пошла.
Больше всего ее беспокоило, что эти двое в башмаках пачкают прадедушкин паркет! Паркет, который она очень любила и тщательно за ним ухаживала! Ползала с тряпкой, натирала лимонным воском, а на Пасху и на Рождество приглашался даже полотер – кажется, последний, оставшийся на свете! Он был низенький, круглый, усы торчком, как у моржа.
Звали его Григорий Виссарионович. Он приходил, раскладывал орудия труда – щетки длинные и узкие, щетки короткие и широкие, щетки мягкие и круглые, войлоки и суконки для наведения окончательного блеска. Ворча себе под нос, он придирчиво оглядывал сначала свои орудия, и потом Манины паркеты, облачался в синий рабфаковский халат и берет с хвостиком, а потом начинал… творить!..
