— Ты мороженое любишь? — спросил я, вспоминая, сколько у меня наличных.
— Да! — радостно закивал он. — А еще — картофельные чипсы.
Подумалось, что неплохо бы ему компенсировать стресс, но я понимал, что Алеша за себя не отвечал, у него был опекун, мать. Вот с ней и надо решать это недоразумение. Только подумал — в кармане парня зажег экран телефон, завибрировал.
— Мама звонит, — сказал я. — Ответь.
Алеша сделал несчастное лицо, скукожился, вытащил телефон и ответил. Из трубки гаркнули:
— Твою мать, убоище, где ты шарахаешься? Я все нервы истрепала, тварь ты безмозглая! Тебя уже милиция ищет.
— Мама, я иду, — проблеял Алеша.
— Вот только приди, вся жопа синяя будет! Ремень тебя уже заждался, урод! Весь в папочку, идиот конченый! — Она отключилась, но казалось, что прерывистые гудки — это недооформленные обрывки ее брани.
— Ругается, — констатировал Алеша и посмотрел жалобно, будто бы прося за него заступиться.
— Ничего, — успокоил его я. — Попрошу твою маму, чтобы не ругалась, она меня послушает.
По пути я снял две тысячи наличными, чтобы умаслить взбешенную женщину.
Мамаша Алеши нас уже ждала: полная женщина неопределенного возраста маршировала по двору вдоль припаркованных машин. Высокая, тело круглое, ручки-ножки тонкие и длинные. Жаба как есть. Увидела нас, хищной птицей устремилась навстречу. Когда она приблизилась, Алеша сжался, защищая голову руками, но бить она не стала. Вперилась в меня. Ей могло быть и сорок, и шестьдесят: оплывшее лицо, вислые щеки, пакля осветленных волос, полумесяц рта, изогнутого в вечном недовольстве.
— Ты кто такой? — спросила она не здороваясь.
— Меня зовут Александр. Я футболист. Ваш сын преследовал меня ночью, я подумал, что это грабитель, немного его помял. Когда стало ясно, что он преследовал меня, чтобы взять автограф, я осознал свою ошибку, и теперь хотел бы уладить это недоразумение.
Слушая меня, женщина молодела на глазах: сперва напряглись мышцы лба, и глаза открылись, потом распрямился рот. Вид у нее стал довольный, если не сказать торжествующий.
Властным жестом она подозвала сына, осмотрела кровоподтек, который распространился на всю щеку, аж глаз заплыл…
Вот как? В челюсть же бил!
— Так-так-так. Даже помощь не оказал, холодное не приложил. Бедный мой мальчик, каждый глумится, каждый обидеть норовит. Иди домой, мой маленький!
Она погладила сына по спине — он по привычке сжался, думая, что, как обычно, будут бить.
Мать-страдалица окинула меня оценивающим взглядом.
