Слезы ручьями текут по щекам, прокладывая соленые дорожки между морщинками, когда она на негнущихся ногах подходит к сыну. Целует сначала его, потом — мило пищащего внука. Всхлипнув надрывно, роняет голову Михаилу на плечо, поглаживает окаменевшую мужскую руку, прижимает ладонь к напряженной, стальной груди.
— Привет.… мам, — чуть слышно отвечает он, не зная, как правильно реагировать. Превращается в скалу, украдкой посматривая на Германа в поисках поддержки.
Я отступаю в сторону, когда к нам подходит отец.
Он говорит что-то на ломаном русском, с характерным немецким акцентом, от которого морщится заплаканная бабушка Стефа. По-родственному похлопывает Мишу по спине и, обхватив его за мощную шею, соприкасается с ним лбами.
— Сын, — различаю сквозь поток скомканных слов.
На глазах наворачиваются слёзы… Я не могу равнодушно наблюдать за встречей родных людей спустя долгие годы. Судорожно глотаю воздух, прикрываю лицо ладонью, беззвучно плача вместе с ними. Вдруг ощущаю теплую, уютную хватку на талии — и запрокидываю голову, схлестываясь взглядами с Германом.
— Не расклеивайся, Амина, — слегка улыбается он и целует меня в висок. Обнимает крепче, покачивает в сильных руках. — Нам нельзя нервничать, — шепчет на ухо.
Он перекладывает ладони на мой живот. Накрываю их своими, опускаю мокрые ресницы, растворяясь во всеобщем счастье с привкусом соли.
— Доченька, плохо? — доносится встревоженный окрик Стефы, и я широко открываю глаза.
— Родная, — шелестит по-немецки.
Помню, как Герман называл меня так же, когда я лежала на сохранении. Он думал, что я сплю, а я черпала исцеление от его близости и ласки.
Однако сейчас это слово по-новому звучит в устах его отца и насквозь пропитано страхом.
Выругавшись, глава семейства Деминых подхватывает на руки потерявшую сознание жену.
— Мам, — испуганно рявкает Герман и подбегает к ней.
Вместе с отцом они опускают бледную женщину на диван. Рядом садится Михаил, судорожно стирая испарину с ее лба, а кричащего малыша уносит из кухни Элеонора, чтобы успокоить в детской.
— Расступитесь, пожалуйста, ей нужно больше воздуха, — совладав с паникой, командую я.
Герман одобрительно кивает и, будто очнувшись и вернув себе хладнокровие доктора, твердо шагает к окну и распахивает его настежь. Я достаю аптечку из шкафчика, передаю ему, а сама беру графин с водой. Мы действуем как команда, словно находимся на смене, и перед нами обычная пациентка в обмороке. Мы спокойны.
