Или просит о помощи.
Горькие слёзки текут по красному от перенапряжения личику, губки дрожат, крохотная грудка ходит ходуном.
— Баю-бай, — наклоняюсь к люльке, осторожно покачивая маятник.
— У-а-а-а-а! — рвет душу на части.
Хочется заплакать вместе с ним, но.… я же сама будущая мама! Как я со своим справляться буду, если при первой же неудаче расклеилась?"
"— Пойдешь ко мне? — выдыхаю с улыбкой.
Не понимает, но слушает мой голос — и делает паузу. Поднимаю его на руки вместе с ворохом пеленок. Даже завернутый в одеяло он кажется очень маленьким и легким.
Пушинка, пахнущая молочком.
— Вот так, — прижимаю к груди теплый сверток. — Всё хорошо. Проголодался?
Продолжаю говорить с ним, а сама всматриваюсь в чёрты кукольного лица.
Он похож на Демина. Сын своего отца.
Сердце, встрепенувшись в груди, тоскливо сжимается. У меня нет к нему ни злости, ни ревности. Я могу сколько угодно обижаться на Германа, но его ребёнок ни в чём не виноват. Так же, как и другие дети, он заслуживает счастья и любви.
— Не плачь, маленький, всё плохое позади, — успокаиваю его, присаживаясь на диван.
— Ты дома. О тебе здесь позаботятся.
Откидываюсь на спинку, устраиваясь удобнее. Малыш ищет грудь, трется носиком о край пеленки, а я невольно расплываюсь в улыбке.
— Амина? — врывается в детскую Герман, и я возмущенно шикаю на него.
— Не кричи, ребёнка испугаешь.
Я смотрю на него исподлобья, а он не сводит глаз со своего сына на моих руках. Хмурится так сильно, что высокий лоб покрывается морщинами, две борозды залегают на переносице.
— Извини, — роняет неоднозначно.
Просит прощения за ребёнка. За все, что произошло между нами.
— Давай его мне, — протягивает руки, а я сильнее впиваюсь пальцами в детское одеяло.
На пороге появляется бабушка с бутылочкой смеси, вручает её Герману.
— Ну что, батя, — намеренно грубо обращается к нему. Воспитывает, как обычно, и на мгновение мне жаль его становится. — Сынка забацать — дело нехитрое, а дальше? Ты от отцовского долга не увиливай. Аминочке надо отдыхать, мы с Элей ужин приготовим, а ты корми дитя.
Раздав указания, Стефа уходит, плотно закрыв за собой дверь. Оставляет нас одних. Словно специально, чтобы помирить.
— Слышала? — кивает Герман в сторону выхода. — Иди. Я сам, — снова тянется к малышу.
— Не трогай его, он пригрелся, — отрицательно качаю головой. — Я покормлю.… Если ты позволишь.
— Я не хочу тебя утруждать. Это все и так неуместно. Ты не обязана.…
Осекается, тяжело вздыхая и раздраженно запуская пятерню в волосы.
