Мотивировал это тем, что никому не доверяет, кроме самого себя, так что лечить и кормить меня будет лично.
Защищая меня, словно коршун, он нажил новых врагов, зато сохранил нашего сына.
Демин всегда выполняет обещания. И в самый критический для нас период тоже сдержал свое слово.
— У-а-а-у-у, — приглушенно доносится из детской. Тихий, неуверенный плач обрывается, но успевает вернуть меня в реальность.
— Спасибо тебе, Герман, за все, — произношу после паузы, срываясь в предательский шепот, и нехотя убираю с себя его руки.
Молча подхожу к камину, завороженно наблюдая, как языки пламени облизывают поленья. Наши с Германом отношения похожи на огонь: греют, но в то же время могут испепелить дотла. Я не уверена, что готова снова прыгнуть в этот костер. Не сейчас, когда внутри меня развивается маленькая жизнь.
Я несу ответственность за крохотного человечка — и буду думать только о нём.
Остальное подождет.… Если Демин и правда любит меня так сильно и искренне, как говорит, то он поймет, что я чувствую…
— Я теперь всегда буду рядом, — будто прочитав мои мысли, тепло произносит он.
— Несмотря ни на что.
Обхватываю себя руками, чтобы унять нервную дрожь.
Позади хлопает входная дверь, впускает морозный воздух в дом. Без Германа я не могу согреться.
— С возвращением, дочка, — искренне радуется мне бабушка Стефа, выходя из детской с бутылочкой в руке. — Слава богу, все обошлось, — с добром поглядывает на мой живот. — Скоро будем ещё одного Демина нянчить, хотя старшой нам за двоих жару дает. Мужичок растет, постоянно поесть требует — только успевай эту его химию кипятком заливать, — причитая, шоркает на кухню.
— Вот в наше время детей молоком поили. Из-под коровки. Поэтому и здоровые росли, а сейчас.... Тьфу…
Шаги отдаляются, бормотание становится тише, а я так и стою у камина как вкопанная.
Женщины Демина с распростертыми объятиями встретили маленького наследника семьи. Я чувствую, как они счастливы, хоть и ворчат на Германа.
Весь дом пропитал любовью и семейным уютом.
Они приняли ребёнка, потому что для них он свой.
Родная кровь.
А я.… смогу?
Жалобный плач становится громче, переходит в требовательный крик, и я бросаю неуверенный взгляд на дверь детской.
Пульс стучит в висках, сердце выбивает ребра, когда я делаю шаг. Ещё один.
И всё-таки захожу в комнату.
— Тш-ш-ш, малыш, успокойся, — лепечу пересохшими от волнения губами, приближаясь к кроватке.
Плач не затихает. Наоборот, с моим появлением он достигает пика.
Ребёнок будто прогоняет меня.
