Это ведь так просто… Полагаю, вам стоит тренироваться, когда вы вернётесь домой. Мало ли как жизнь повернётся. Такие элементарные умения всё же должны быть у вас. Что же по итогам… Не буду вас обманывать. Справились плохо – все. Но хуже всех – леди Милардис.
– Да? Совсем плохо? – робко спросила девушка. Совсем юная, думаю, ей и семнадцати-то не исполнилось ещё. И о чём её родители думают, непонятно.
– Простите, но – да, совсем, – развела я руками. – Если пожелаете, можете ещё погостить на вилле Дель Солейль. Но из будущих жен вы исключаетесь.
– А можно уехать? Ну, раз я не подхожу. А то… мяса хочется, – вздохнула она. – И котлетку. И паштета гусиного. И курочку жареную, такую, знаете, с хрустящей корочкой…
– Хватит! – зашипели на неё с разных концов стола под аккомпанемент желудочных трелей.
Даже у лорда Риккардо громко и протяжно завыл желудок. Я поджала губы и укоризненно на него посмотрела. Знаю ведь, кто доел колбасу. Его сиятельная прожорливость пожала плечами и с улыбкой отпила чая.
– Да-а-а, – протянул Лекс.
– Жареной курочки – это было бы неплохо. Эрика, а может…
– Не может. У нас диетическое здоровое питание и борьба за стройную фигуру и тонкую талию.
– А я поеду домой, – со счастливой улыбкой встала из-за стола Милардис. – Сейчас отправлю матушке письмо, чтобы готовили к моему приезду пироги с мясом и рыбой, жаркое, курочку и пирожные!
Глава 19
Кто-то из куриц застонал… Маркиз издал смешок, Лекс печально с подвыванием вздохнул. Ладно, буду добивать противника. Противниц.
– Ну что ж, леди Милардис нас покидает и отправляется домой к любимым родителям, жареному мясу, пирогам, тортам и сладостям. А мы с вами приступаем к дальнейшему отбору. И следующий конкурс у нас…
Я со скепсисом посмотрела на мрачных девиц и на их не менее мрачное сопровождение. Жалко мне уже становится этот розарий. Но до тех пор, пока я всех не выведу и не изведу, – они стратегический враг, от которого надо избавиться.
– Шторы и ковры будете выбивать, – выдала я наконец.
Ну хоть что-то их проймёт, а? Когда остальные поймут, что им тут не рады, и сами уедут?
На меня вытаращились восемнадцать пар женских глаз, две пары мужских.
Ну, и несколько от прислуги, мне не видно.
Лекс таращился и по-совиному моргал. Я еле удержалась, чтобы не показать ему язык. Маркиз взирал на меня искоса, и на его лице было написано: «Боги, и кого я только взял в свои помощницы?». Правда, потом выражение изменилось. Наверное, он подумал: «Слава богам, что не в жены».
