Невеста Моцарта

Он якобы напился до белой горячки, всех порешил и с балкона спрыгнул. А он и правда накануне всю ночь пил. Поссорились они. Потому и спал, потому ничего и не слышал.

— Но ты его помнишь? Того, кто…

— Хороший вопрос. Но какая разница? Мне было семь. Так у батареи за шторкой в луже крови и нашёл меня Сергей. Так нашёл меня и мой дар. Пока тот педофил разрывал меня надвое своим хером, прикрыв лицо лыжной маской, я узнала о нём всё. Не знаю какой дурак назвал это даром, — горько усмехнулась она. — Это проклятье: знать то, что люди тщательно скрывают.

Но только когда выросла, я поняла, как мой дар особенно эффективно работает и всё вспомнила. Теперь я знаю, как добывать информацию, что недоступна никому. Вот только не знаю, как это отключить. Теперь, когда я вижу то, что на хер никому не надо, зачем мне этот дар?

— Ты трахалась с моим дядей, чтобы что-то узнать?

— Я трахалась со всеми, деточка. Престарелый генерал, получивший свой массаж простаты. Или младший советник юстиции, ратующий за облаву в «MOZARTе».

Все они, как котята, ведутся на секс. Нет, Моцарт знает не всё, — хмыкнула она. — Этого он не знает, — сама ответила на мой следующий вопрос. — Не знает, как я порой добываю информацию. Не всю, но некоторую, особенно ценную. Не знает, что меня тогда изнасиловали. И как всё было на самом деле. Да и зачем ему знать? Ему было двенадцать. Я даже не понимала, как назвать то, что со мной сделали. Да и не думала об этом. Забыла. Детская память легко избавляется от плохого. Поверь, со шрамом на лице жить куда труднее, чем со шрамами в душе или промежности.

Она первый раз убрала за ухо волосы и посмотрела на меня глазом из-под обезображенного века.

— Ничто не даётся нам за просто так. Но большие знания — большие печали.

— Почему ты сказала, что другой возможности спросить у меня не будет?

— Потому что её не будет. А ещё потому, что мне страшно, девочка. Первый раз в жизни страшно, — она усмехнулась. — Знаешь такое «моление о чаще»?

— Даже ему было страшно. Даже он в трагическом одиночестве просил отвратить от ожидающих его страданий.

И мне страшно. Но страшно не за себя.

— За Сергея? — всё оборвалось в душе.

— Он побывал в таких передрягах, что и вспомнить тошно. Выжил, когда на него охотилась целая орда головорезов, а в спину дышали все, от главарей банд до прокуратуры и ментов. Он стал тем, кем стал, и я ничего не боялась, потому что знала: он защищён. Знала, что будет. Знала: он просто должен идти, как бы тяжело ему ни было.