— Очень веская причина!
— Она боялась, что вы не примете ее, узнав, что сделал с ней генерал Белесьен, — мягко сказал Дуглас. — И она сочла, что лучше уж назвать отцом меня, чем кого-нибудь из этих подонков.
Джордж присвистнул:
— Все эти люди умрут.
— Очень может быть, — согласился Дуглас. Прошла еще минута напряженной тишины. Тони нарушил молчание:
— Все его очень интересно, но вам не приходит в голову, что мерзавец, на котором лежит ответственность за все эти несчастья, в эту самую минуту вовсю наслаждается жизнью)1 Все эти подонки нам неизвестны.
Но почему бы нам хотя бы атому Белесьену не преподать урок, который он запомнит на всю оставшуюся жизнь? В конце концов, должен же он заплатить за мучения этих женщин!
Джордж Кадоудал редко улыбался. Обычно он бывал безжалостен в достижении своих целей. Он не мог позволить себе быть добрым, веселым и легкомысленным; юмор перестал быть частью его натуры, когда он стал свидетелем гибели своих родителей и сестер, убитых Робеспьером. Он приговорен, приговорен к тому, чтобы не улыбаться.
— Господи Иисусе, — воскликнул он, широко улыбаясь. — Как же мне убить его? Ведь есть так много способов убийства, очень много. Не так-то просто сделать выбор. Пусть он медленно умирает? Или мы заставим его стонать, мучиться и умолять сказать ему, когда же оборвется его несчастная жизнь? Или использовать казнь удушением?
Он потирал руки, глаза его горели, он с воодушевлением излагал все новые планы.
— Вы забываете, — прервал его Дуглас, — что Белесьен постоянно пребывает в окружении солдат, и солдат этих больше, чем я могу сосчитать.
Живет он в крепости. Телохранители сопровождают его повсюду. Меня, вас и Жанин он знает в лицо.
Они снова погрузились в молчание.
— Меня он никогда не видел, — сказал вдруг Тони.
— О нет, — возразил Дуглас, — ты здесь ни при чем. Тони.
— Я плохо понимаю, о чем речь, но… Александра тихо застонала, открыла глаза и увидела Дугласа, с нежной улыбкой склонившегося над ней. Она ощутила на себе его руку.
— Дуглас, я буду жить?
Он поцеловал ее и ответил так спокойно, как только мог:
— О да.
Я соскучился по вашему острому язычку, мадам. И по вашим патетическим взлетам французского. Но больше всего я скучал по тебе самой.
Она плакала. Ей хотелось сдержаться, но слезы сами лились у нее из глаз и стекали по щекам. Он вытер ей глаза тыльной стороной ладони:
— Ну что ты, любимая, я не хочу, чтобы ты расхворалась. Ну, не надо. Просто лежи тихонько. Тебе тепло?
Она кивнула, всхлипнув.
