Невидимые тени

– А, ты ведь не знаком с теорией превосходства расы кошек над человечеством! Есть у меня хорошая подруга, практически сестра, вот она бы тебе всю эту хрень по полочкам разложила с удовольствием и вроде бы шутя, но сдается мне, она и сама в это верит нехило… ну, недосуг мне тебя просвещать сейчас, адептом кошкоцеркви тебе уже не стать в любом случае, а дела наши спешные.

Павел еще раз осматривает нож и удовлетворенно хмыкает.

Она почти не помнила себя в детстве. Уходящее трансформировалось в настоящее, не оставив сколько-нибудь заметных воспоминаний.

Она вошла в юность, имея за плечами пустоту – не запомнились ни подружки со двора, ни какие-то волнения в школе, ничто не тяготило ее, она шла по жизни легко и свободно, пока не заболела мама, а потом оказалось, что все значимые воспоминания связаны именно с ней – когда начались все мамины странности и чудачества, они с отцом смеялись и не понимали, и мама не понимала, смеясь вместе с ними. А потом она пугалась своих поступков. Но вскоре перестала пугаться. И смеяться перестала. И быть – тоже перестала. Ее не стало, по земле ходила враз состарившаяся оболочка, но внутри этой оболочки мамы уже не было.

Вот это оказалось материалом для памяти, который заполнил ничем не омраченную пустоту прошлого, потому что именно горькие потери и счастливые обретения формируют то, что мы называем памятью и прошлым. Родители оберегали ее от первого, потому в ровном движении ее жизни не было и второго, все ее достижения воспринимались как нечто само собой разумеющееся, и только когда стена, воздвигнутая родительской заботой, рухнула, стало понятно, что есть что в ее жизни и нынешней, и прошлой.

Мамы уже не было с ними.

И это оказалось страшно и непонятно, а для отца и вовсе непосильно.

И все это было сном.

Ей снова десять лет, они сидит на веранде бабушкиного дома, в саду цветут шальными яркими шарами георгины, пахнет мята, которой развелось видимо-невидимо, желтые цветы чистотела проглядывают сквозь нежные листья, отец читает журнал «Наука и жизнь», найденный на чердаке, а мама режет запеканку из творога.

И она рада, что все страшное ей приснилось.

Но в том сне было и хорошее. Темные глаза, такие знакомые, смотрели на нее со снисходительной лаской – ну что же ты, девочка, просыпайся, хватит спать! Она не помнила, как зовут этого человека, но во сне он всегда называл ее – девочка.