Невинная для Лютого

— Идем, — сдержал слова, что рвались наружу, затолкал их поглубже, осторожно взял девушку за локоть и повел по коридору. — Пойдем, буду лежать, сколько скажешь. Только не нервничай.

Она вырвалась и хмуро буркнула:

— Кулак сжимаешь, палец внутрь. Если не обнимаю себя, прикасаешься.

Я нервно рассмеялся и покосился на врачей, что растворялись в коридоре со словами: «Жить будет. Организм, как у быка». Серый выкарабкается, мы еще спляшем на его свадьбе.

Я показал Ангелине жестом идти вперед, не стал ее трогать, но не удержался от укола:

— Если я буду сжимать кулак, другие точно поймут, что с нашими отношениями что-то не так, Ангел.

Придумай другой знак, — я открыл ей дверь и пропустил ее в палату. Когда она проходила мимо, случайно зацепил ее волосы рукой. Локоны прошли по пальцам, защекотали, заволновали. Меня словно кипятком окатило. Голова напоминала жареный блин после травм, а хрен не слушал ее, оживал и каменел вопреки.

Чтобы не испугать Лину, только сейчас с удивлением понял, что не называю ее больше по фамилии, я прошел к своей кровати и лег под одеяло.

Закрыл глаза и прислушался.

Зашуршали простыни, пикнул звуковой сигнал, Ангел проронила:

— Я увидела в руках одного из людей твоего друга, попросила… Вот… Слушай! — Снова раздался короткий тихий писк, и полился тихий мелодичный голос Лины: — Много лет спустя, перед самым расстрелом…

Слова складывались в предложения, которые стройными вагонами увлекали в мир Маркеса, окутывали сладкой дремотой, не давая размышлять о том, что Кирсанова нашла электронную книгу или планшет, чтобы почитать мне.

Мила никогда не читала. Ей было скучно. Особенно серьезные вещи, особенно размышлять, что в разрезе ста лет жизни бок о бок с родными и близкими мы все равно чувствуем себя одиноко. Она никогда этого не понимала и обсуждать такие темы не любила. Смеялась, переводила на что-то попроще, а я поддавался.

Лина читала дальше:

— Мир был таким первозданным, что многие вещи не имели названия и на них просто тыкали пальцем.

А я погружался в странное состояние нереальности. Вроде бы и не спал, но и телом не владел. Язык пристал к нёбу, а губы стянуло от детской немыслимой улыбки. Какой у нее ласковый голос. Как у мамы.

Я распахнул глаза от волны льда, что вбилась в грудь, а потом хрипло сказал, заставляя девушку замолчать:

— В языке жестов есть очень простой и понятный знак — «хочу».