Птичка быстро поворачивается и я вижу, что за эти два дня она стала еще более худой. Синяки вон, реально уже сверкают под глазами красивыми. Проклятье!
Как же хочется мне ее хорошенько встряхнуть. Сбить спесь эту ее глупую, но куда там. Она шарахается от одного только моего вида.
Илана сидит, опершись о подушку спиной и подогнув ноги в коленях. Успешно сверлит пол глазами. Тень от длинных ресниц падает ей на лицо. Глаза снова красные, словно ревела она весь этот день.
Складываю руки в карманы. Нам надо поговорить.
Нормально поговорить. Хоть один раз.
– Что такое? У тебя болит что-то?
– Нет.
Хотя бы отвечает жестами. Уже хорошо.
– Какого хрена ты не ешь?
– Я не хочу.
– Ребенок хочет. Что ты, как маленькая?
– Я не маленькая! Вы вообще обо мне ничего не знаете!
Набираю больше воздуха. Он мне сейчас ой как нужен. Она словно специально меня выводит. На прочность проверяет. Ведет себя, точно ребенок. Черт, да она и есть ребенок. Хоть ей и девятнадцать уже, Илана просто маленькая избалованная девочка.
У нас пятнадцать лет разницы, и сейчас это особенно сильно ощущается.
– Илана, или ты говоришь, почему весь день ревела, или будешь сидеть тут до посинения. Под замком.
Выжидаю, но птичка молчит. Отвернулась от меня. Обняла себя руками, но в какой-то момент она начинает говорить. Жестами.
– Скажите, что тогда сказала врач на УЗИ? Что с моим малышом?
Ясно теперь, за что она слезы льет. За ребенка.
– Все нормально с ним.
– Не правда. Вы все мне врете!
Со всей дури бросает в меня подушку и начинает рыдать, закрыв лицо ладонями.
Тут же ловлю эту чертову подушку и хочу уже придушить эту сучку ею, но меня сдерживают женские слезы. Впервые. Илана начинает реветь. Сильно, горько, заливисто.
– Илана, не плачь.
Нихрена не слушает. Рыдает так, словно я сейчас режу ее ножом, без анестезии притом. Ее плечи содрогаются от всхлипов, и я блядь, уже не знаю, как это остановить. Ее нельзя трогать, чтобы не навредить ребенку.
Орать на нее тоже нельзя. Наказать тоже. Сучка. Мне надо ее успокоить. Срочно.
Пытаюсь придать голосу все свое терпение. Сделать его менее резким, но выходит откровенно хреново.
– Успокоилась!"
"Ревет ничуть не меньше. Руками закрыла лицо. Чтоб меня не видеть. Проклятье. Подхожу вплотную, и перехватываю ее за запястья, чтоб видела меня. Хочу успокоить, но это срабатывает, как мина.
Птичка, точно озверевшая кошка, отталкивает меня, вырывая свои руки.
