Невыносимый

Раз уж сама не озаботилась выбором подходящей для сына няни, могу и я решить, не такое уж и великое дело. Тем более, однажды уже предупреждал на сей счет. Не хочет – пусть валит на все четыре стороны. Сын останется со мной. При любом раскладе.

– Не ори. Если из нас двоих тут и не будет никаких прав, то это как раз у тебя, – возвращаю девчонку в прежнее положение, для надежности фиксируя около себя и второй рукой, обхватив за бедро. – Я уже предупреждал тебя: не хочешь видеть во мне чудовище, не буди его во мне, – отпускаю ее руку и перехватываю за затылок.

 – Иначе… Прямо сейчас мы отсюда уедем. А потом ты забудешь не только то, как повышать на меня голос. Но и всех своих возможных и невозможных друзей в принципе тоже забудешь. Как и забудешь, что такое свобода. Выбора. Слова. И всего остального. Даже возможности видеть гребанное небо. Мне ведь в самом деле ничего не стоит запереть тебя. В спальне. В доме. Где угодно. И не факт, что рядом с сыном. Или ты уже забыла о том, что твое присутствие рядом с ним – оно вовсе не обязательно?

Всего на секунду мои пальцы опять смыкаются слишком сильно, вероятно причиняя ей боль.

На этот раз я вспоминаю об этом достаточно быстро. Ослабляю хватку. Ладонь с затылка и вовсе убираю. Нет, не отпускаю. Задеваю указательным пальцем ее губы, веду к уголку рта медленно, сосредотачиваясь на этом своем не хитром действии. Как ни странно, это успокаивает. Нет, не пробуждающееся желание. Ее наказание.

– Улыбайся, дочь прокурора. Мило. Тепло. И ласково.

Не груби мне, – останавливаюсь у краешка губ и слегка давлю, приподнимая выше, осуществляя то, о чем говорю. – Улыбайся. Даже если ненавидишь меня за все. Презираешь. И мечтаешь перерезать мне горло. Или придушить. Мне плевать. Улыбайся.

– Ты ненормальный, – шепчет она, качая головой, а во взоре абсолютное непонимание и растерянность. – Что ты несешь такое? Какая ненависть? Ка…

Не договаривает. Дверь дома открывается и на пороге появляется его хозяйка.

– Я дико извиняюсь, что помешала вашему воркованию, но ваш сын уже весь извелся.

Тая на мгновение прикрывает глаза, а когда вновь смотрит на меня, на ее лице царит спокойствие. Подруге она вовсе улыбается в полнейшей непринужденности.

– Да, прости, мы уже идем, – возвращает внимание мне, глядя уже с ожиданием.

– Вот видишь, с лицемерием у тебя все в порядке. Можешь, когда хочешь, – проговариваю тихо, прежде чем отпустить.

– Да пошел ты, – произносит также негромко и направляется внутрь.