Невыживший

Исцарапанные пальцы и содранные до крови заусенцы болели, но она будто ничего и не чувствовала. Кое-где куски меха держались намертво, как ни старалась Настя. Она вытащила из сумочки маникюрные кусачки для ногтей и, мгновение переведя дух, вновь принялась за дело. Теперь она действовала не так эмоционально и хаотично, сосредоточившись на задней лапе. Ей бы только добраться до…

Наконец она вытерла проступившую на лбу испарину. Без шерсти лапа чучела выглядела странно худой и нескладной.

Мимо прошла женщина с коляской, и при виде Насти у нее расширились глаза. Она прибавила шаг. Но Настя едва ли заметила прохожую с коляской. Она вообще не реагировала на какие-либо проявления внешнего мира. Если бы в соседнюю лавку сейчас влетел метеорит, она тоже это бы оставила без внимания.

«Катя не выходила из подъезда».

Слова отца вспороли ее сердце, будто лезвие тесака, и она принялась лихорадочно обдирать лохмотья шерсти с передних лап.

(Лап?! Или, может, рук?!)

«Хватит. Остановись. Уже и так ясно, что это человек. Ребенок…»

(Это не просто ребенок. Это девочка. Это…)

Но Настя уже не могла остановиться. Он в исступлении рвала на части чучело, но при этом боялась посмотреть в ее глаза. Ей казалось, что вместо кошачьей морды она увидит грустное лицо старшей сестры.

Левая рука. Прочь эту серую, свалявшуюся дрянь…

Показались пальчики. Ноготочки. Крошечные, аккуратно подстриженные, такие милые и трогательные… и родные.

Она закричала, как раненая волчица, когда вторая лапа попросту отломилась, рассыпавшись прямо на глазах.

Гипс. Второй ручки не было.

Из глаз Насти покатились слезы.

Потому что вторая ручка уже давно похоронена. Там, на кладбище, в урне.

Как можно осторожней, словно обращаясь с редчайшим произведением искусства, она принялась снимать шерсть с головы чучела.

Освободила губы и щеки. Лобик. Подбородок. Сдула налипшие ворсинки.

На нее смотрела Катя.

Настя уже не могла сдерживать себя и издала стон. Стон, преисполненный смертельной болью и мукой.

«Она не простила этого парня…»

Да, женщины не прощают предательства. И когда Никольский отверг Анну Петровну, та затаила злобу на бывшего любовника.