Отмечать. А гости-то в ресторане ждут!
– Ой… – я чуть не села мимо табуретки. – Ты мне не рассказывала никогда!
– Чего уж теперь… – мама машинально смахнула в ладонь те самые крошки со стола и высыпала их в раковину. – Мы с бабушкой и дедушкой всем врали, что ему плохо с сердцем стало, он ведь уже в возрасте был. Потом и спрашивать перестали, только пили да гуляли, только иногда кричали «Горько!», но быстро отвлекались."
"– И ты его простила? – я никак не могла подобрать челюсть с пола.
– Простила, – вздохнула мама.
– Говорю же, любила очень. Да и Андрюшкой я уже беременна была. Он вернулся, живот мой увидел, на колени упал – я и простила.
– С ума сойти… Это у нас семейное, да? Мужики, которые в загсе косячат?
– Не успели мы бабушку расспросить, – печально улыбнулась мама. – Может, и у нее что неладное было.
– Не успели…
После маминого ухода я что-то совсем загрустила.
Может, она разбередила мою тоску по бабушке, может, еще не зажившую рану от предательства Кости не нужно было трогать, а может…
Дело шло к вечеру, и все сложнее становилось отгонять от себя мысли о том, что сейчас Кир в какой-нибудь очередной шикарной тачке из своей коллекции кормит пирожными Гюрзу.
А она открывает рот, облизывает губы и смотрит на него, как смотрела Юльчик – нагло и спокойно, словно никуда он не денется из ее когтей.
Интересно, а он-то кольцо снимает перед своими свиданиями, или его подружек это не парит?
Я шаталась по комнатам, бездарно тратя выходной. Могла бы ободрать оставшиеся обои или почитать, как разводить шпаклевку.
Или хотя бы разобраться, в каком порядке ремонтировать комнату.
Вместо этого я то смотрела в окно спальни, упираясь коленкой в корявую гармошку батареи, пока не становилось больно, то одной рукой пыталась сыграть «собачий вальс» на пианино, то открывала холодильник и долго смотрела в его глубины.
В очередной визит в маленькую комнату, где присутствие бабушки ощущалось сильнее всего, я уперлась лбом в холодное окно, закрыла глаза и заплакала.
– Я так по тебе скучаю… – прошептала я.
– Так скучаю. Ты меня всегда могла утешить. Или отругать. Или накормить чем-нибудь. Вот как я теперь без твоих щей из квашеной капусты буду, а? Никто на свете мне не сварит их, как ты! Мои любимые!
Если бы я чуть-чуть больше верила в мистическое, я могла бы представить, как бабушка обнимает меня за плечи и… ну, например, нашептывает на ухо свой секретный рецепт.
Но я просто плакала, пока лоб не стал горячим, и стекло, в которое я упиралась – тоже.
