Нежная стерва, или Исход великой любви

Малыш был бы недоволен…

Она поставила ему памятник – огромную черную плиту из цельного куска мрамора, никаких фотографий, только дата – одна… день рождения и день смерти. Один день на оба события – так стильно умереть мог только Малыш…

Прошло полгода, а сердце болело по-прежнему. Марина бывала на кладбище едва ли не каждую неделю, несмотря на протесты Хохла, говорившего, что она не дает Малышу лежать спокойно, тревожа его своими посещениями и слезами. Но Марину непреодолимо тянуло сюда, она ничего не могла поделать, не могла сопротивляться, просто садилась в машину и ехала, прихватив традиционные шесть белых роз.

Егор любил такие…

Эти снежно-белые цветы на черном мраморе резали глаза, были видны издалека, и Коваль казалось, что муж ждет ее, чувствует, что она приближается…

– Крыша едет у тебя, – вздыхал Хохол, когда Марина говорила ему об этом, но она сама была уверена, что права.

Иногда к ней присоединялась Ветка, и тогда они долго сидели у могилы, обнявшись и глядя куда-то за горизонт.

Хохол в такие минуты старался оказаться подальше, говоря, что видеть не может, как по Марининому лицу бегут слезы, а она даже не вытирает их. Откуда брались эти реки, непонятно.

Ветка стала заезжать почаще. Они сидели и болтали, могли всю ночь провести в каминной у огня и проговорить о жизни. Правда, говорила в основном Ветка, Марина больше слушала, как она увлеченно рассказывает о своем фэн-шуй, на котором просто помешалась.

Но это было все же лучше, чем сидеть в одиночестве со стаканом текилы и напиваться до отключки. Словом, жизнь двигалась, небо не рушилось…

…Коваль вернулась из офиса раньше обычного – голова раскалывалась. Хохол замешкался внизу, а она сразу поднялась в спальню, чтобы прилечь. Едва закрыла дверь, как за спиной щелкнула задвижка, и раздался голос:

– Ну, здравствуй, моя девочка! – Марину подбросило на метр – голос принадлежал мужу, но когда она повернулась, то увидела перед собой рожу Гарика.

Довольный произведенным эффектом, он с улыбкой взирал на нее и приложил к губам палец:

– Т-с-с! Не поднимай шума, моя сладкая, не надо, я не сделаю тебе ничего плохого!

Ее сводил с ума этот диссонанс – чужая морда и родной голос, говорящий слова, на которые имел право только Егор.

– Что ты хочешь от меня?

– А ты не знаешь? – усмехнулся Гарик, беря ее за руку, отчего Марина вздрогнула.