– У тебя есть несколько людей, с которыми ты тусуешься, но ты никогда не доверишься им. Даже половине. Да даже долбаной четверти. Посмотри на меня.
Она поворачивается на спину, и вздох замирает у меня в груди. Она плачет. Она рыдала несколько часов. Все лицо влажное и опухшее. Я беру в руки ее лицо и прижимаю к себе, укладываю на кровать и обнимаю. Дверь открыта, Фоллоуилы могут проснуться в любой момент и войти сюда. И я на это надеюсь. Им давно уже пора подать тревожный сигнал. Да целую сирену, черт возьми.
– Поговорим.
– Нет. – Она смеется впервые с тех пор, как мы встретились, и вытирает слезы, освобождая место для новых. – Я единственная, кто говорит. А ты единственный, кто слушает. Я даже не знаю, с кем я говорю. Вокруг тебя каменная стена, а моя уже разрушена достаточно, чтобы увидеть, что наши отношения односторонние.
Она права. Я хочу быть ее троянским конем – перескакивать незамеченным через все барьеры. Но я никогда не отдам ей и частичку себя. Я тот, кто только принимает.
– Сделай вид, что я твой друг.
– У меня нет друзей, забыл?
– Отстойно быть тобой, – в моем голосе нет издевки.
– Тогда почему ты здесь?
– Потому что мной быть тоже отстойно.
Потому что отстойно, когда мы вот так лежим вместе, хотя я должен ненавидеть тебя.
Я сжимаю ее в объятиях, а она пытается оттолкнуть. Это заставляет меня держать ее еще крепче, чтобы не оставить ей шансов. Чирлидер против принимающего? Здесь даже не надо быть экспертом в физиологии, чтобы угадать, кто победит.
– Скажи это, – рычу ей в ухо.
– Твоя семья придурки. Мама с сестрой задницы, а папа разрывается между вами. Осознай это. Иначе, когда реальность обрушится на тебя, тебе придется справляться в одиночку.
Я говорю, как доктор Филл, потому что единственная вещь, которая делала женщина, родившая меня, – лежала на диване и смотрела его шоу, осуждая людей и не понимая, что сама летит на дно.
Попытка сбежать от проблем лишь приумножает их. Это как раковая опухоль – оставь одну клетку, и она поразит все органы.
Дарья вырывается из моих рук, отчаянно отталкивая меня, мягкий плач превращается в душераздирающие рыдания.
Она трясется у меня на груди, но губы остаются поджатыми.
Она не хочет признавать мне, что жизнь в золотой клетке не идеальна.
Я прижимаю ее. Даже когда она орет мне в ухо, как израненное животное. Даже когда морской камешек прожигает мне карман – ее подвеска, желающая вернуться к хозяину. Даже когда крик вырывается из ее груди, и мне пришлось закрыть ей рот ладонью. Я держу ее.
