Про номерной знак, разумеется, ложь. Вы сами это поняли, или мальчишка сболтнул?
— Сама… - Признаться, у меня отлегло от сердца, когда я узнала, что мальчик не видел смерть Ксении Хаткевич. – И вы полагаете, что это правильно – заставлять ребенка заниматься подобным?
Фустов подивился моей наивности:
— Какой же он ребенок? Восемь лет. Это дворянские отпрыски, Лидия Гавриловна, будучи ровесниками Саньки, еще малые дети, которые и одеться самостоятельно не могут. А уличные ребятишки взрослеют рано. Давно пора матери помогать.
Отца у него нет, сестер-братьев тоже – а мать больная, только по дому ходит. Прежде на фабрике ткачихой была, а в прошлом месяце выгнали ее, оттого что слаба совсем стала.
Я кивнула и нахмурилась – мне было не по себе. Но, вероятно, «шпионаж» мальчика на Фустова и впрямь единственный шанс для них с матерью держаться хоть как-то.
— Так вы отыскали извозчика? – сменила я тему.
Фустов меня охотно поддержал в этом стремлении:
— Нам повезло, что во время взрыва уцелела металлическая нашивка на коляске с номером экипажа.
По нему из учетных книг выяснили, что числится она за неким Фёдором Харитоновым тридцати шести лет. На квартире у него засада, но он там не появлялся уже двое суток.
— А… вы уверены, что он жив?
— На береговых опорах есть свежие следы крови, так что, по крайней мере из воды, он выбрался живым.
Я кивнула, ведь сама видела эти следы. Из воды он действительно выбрался живым, но это не означает, что извозчик не умер от ран позже.
— Комнату Харитонова обыскали? – спросила я.
— Верно мыслите: обыскали. И нашли хорошо запрятанные – видимо от соседей – десять рублей ассигнациями и столько же серебром. – Он помолчал. - Есть основания полагать, что Харитонову заплатили. Он был в сговоре с убийцей, потому нарочно остановил коляску в должном месте.
— Право, двадцать рублей слишком малая плата за убийство жены генерала… - с сомнением ответила я.
— Сколько же, по-вашему, достаточно?! - Фустов будто вспыхнул – столько негодования было в его голосе.
Впрочем, он быстро вернул свои прежние вежливо-безразличные интонации и меня упрекнул: - Вы необыкновенно циничны для столь молодой особы.
А я глядела на него задумчиво – даже нить рассуждений потеряла. Кажется, я понимала теперь, что Кошкин имел в виду, говоря о высокомерности господина Фустова. С детства не терплю, когда мне читают нотации и пытаются указать, какою мне следует быть. Даже мелькнула мысль, что с Глебом Викторовичем мы все-таки не сработаемся.
