Ничего не возьму с собой

Там у него друзья появились — хорошие ребята оказались, плюнули на его нелюдимость и растормошили. А вот Влада росла сама по себе, а уж какой выросла, ты сам видел. Затравленная и затюканная, не способная ни к каким решениям. Прикрикни на нее, сделает все что угодно. Этим я сегодня и воспользовалась, — потупилась Анна.

Никита вспомнил некрасивое, покрытое рытвинами лицо Влады и подумал о том, что судьба иногда обходится с людьми очень по-скотски.

— Но ты-то не такая.

Он наконец отважился задать какой-то тон беседе, перейдя на явное «ты», и Аня подхватила это.

— Ты не понимаешь. — Она покрутила в руках цветастую чашку. — Я по сути такая же. Меня нет помимо моей работы или любой другой деятельности. Мне нужно ощущать себя полезной, без этого я просто с ума, наверное, сойду. Я пытаюсь бороться с этим, но пока…

— Ну, ты борись. Могу дать тебе выходной, будешь сибаритствовать, диван в твоем распоряжении.

Аня понимает, что вот сейчас Никита вроде как предложил ей пожить в его квартире, но дело в том, что она понимает лишь четкие формулировки.

— Нет, я пока воздержусь.

И непонятно, от чего она воздержится — от выходного или от предложения пожить на диване в квартире Никиты.

Неловкость нарастает. Пока они что-то делали, решали проблемы, суетились, вообще не обращали внимания на политес. Никита смутно помнит, как трясла его за плечи менеджер Лепехина, одетая в ночную рубашку его матери, помнит ее заплаканное лицо и испуганные глаза, и, как они тогда обращались друг к другу, он сейчас даже сказать не может.

А вот сейчас между ними намертво встала субординация, которая обоим кажется глупой, но альтернативы ей они еще не придумали, и оба не уверены, до конца ли преодолели взаимное отчуждение, или так, только на сегодня.

Потому что где-то там, в пространстве, есть Габриэлла, которой Никита доверял, а получилась такая вот беда.

Никита идет в спальню — обычно здесь спит мать, а он в гостиной на диване, но вчера мать поменяла заведенный порядок, и они решают оставить все как есть. Никита слышит, как Аня шуршит простынями, расстилая их заново, и понимает, что он не один.