– Ну что, Сергеев? – Вадим усмехнулся и, прихватив из невысокого сугроба пригоршню снега, вытер потное лицо, зафыркал, сдувая со щеточки «молодых» усиков прилипшие белые комочки, сморщился и громко чихнул, как нюхнувший свежей краски кот. – Пора? Отъезжаем? Через минное поле нас должны провести до темноты…
– Иди, – сказал Сергеев. – Мы догоним.
Кибуц жил своей жизнью. Строго регламентированной, скучной, рациональной – во всяком случае, все так и выглядело снаружи. Левин сделал все, чтобы его подопечные могли не только выживать, но и жить.
Сергеев шел рядом с Самантой по коротким улочкам, построенным в расчете на бои и осады, смотрел на выходящие в переулки бревенчатые стены с бойницами и думал, что Сэм сегодня сказала вещи, над которыми он не хотел задумываться, несмотря на их очевидность. Вернее, он думал о подобном применительно к себе, к своей судьбе, к своим ощущениям. Оказывается, не ему одному было некуда идти. Да, он потерял все, что любил и считал себя ответственным за произошедшее. Пусть не полностью, пусть частично, но чувство вины тяжелым грузом висело за плечами.
Он жил с ощущением, что эта отравленная земля, эта территория может быть родиной только для таких изгоев, как он сам. Родина, как наказание. Ничего ж себе, концепция! Сергеев улыбнулся с грустью. Логика железная, точка отправления дурацкая. Левин, Красавицкий, Бондарев, Вадим, Мотл, Говорова, Саманта… Кого еще причислить к лику не святых? Да, каждый пережил трагедию, шок, каждый сделал свой выбор, но был ли это выбор под принуждением? Что заставило Красавицкого остаться? Чувство долга? Любовь к людям? Или все это плюс чувство родины? Чувство своего места, своего гнезда, своей, а не навязанной обстоятельствами жизни? Что мешало Саманте, вольной птице, махнуть через минные поля и колючку? Боязнь неустроенности? Ну, нет… Не тот закал! Просто она здешняя.
Здесь ее Родина. Здесь ее место. Страшное, опасное, безжалостное. Но ее. И любовь у нее такая же безнадежная, как пейзажи Пустошей. Но это ее любовь. И она ни на что ее не променяет.
«У каждой земли есть народ, – подумал Сергеев, открывая дверь штабного дома и пропуская Саманту вперед, – и у нашей земли он тоже есть. Пришлый народ, странный народ, говорящий на разных языках, опасный, как австралийские каторжане – он кровь от крови, плоть от плоти этой исковерканной земли. Но нам надо время, чтобы почувствовать себя кем-то, а этого времени у нас может и не быть. Для мира – мы никто. Мы – заселившие место катастрофы нелюди. Банды.
