Ничья земля. Книга 2

Интересно, что бы сказал Сашка, узнав об этом? Когда их брали в Гаване, вся остальная группа, включая сотрудников кубинской разведки и контрразведки, была мертва. Рауль зачищал следы, не жалея ни соратников-барбудос, ни исполнителей – мелкий министерский планктон, занимавшийся обеспечением совместной операции.

Сергеев не видел тела Марсии. Он заметил за собой слежку и лишние двадцать минут кружил по окрестностям, сбрасывая хвост. А когда пришел на конспиративную квартиру, сотрудники контрразведки уже грузили в будку 53-го «газона» носилки, прикрытые окровавленными простынями.

Въехать в патио грузовик не мог, и «безопасники» носили свой страшный груз из дворика на улицу. Снова шел послеобеденный дождь. Соседи попрятались от грозно глядящего по сторонам оцепления и от выстрелов, разорвавших покой тихой улицы. Умка стоял в тени подворотни и издалека, сквозь водяную завесу, пытался рассмотреть то, что грузили в кузов. С третьих по счету носилок свисала тонкая, смуглая женская рука. Умка не плакал. Но по его лицу катились горячие дождевые капли.

Он прошел проходными дворами к тайнику, где лежали деньги и новые документы. И только увидев солдат с автоматами, выходящих из укрытий, понял, почему их не брали там, в отеле, рядом с чемоданом с деньгами. Рауль был эстет. Он хотел, чтобы Сергеев досмотрел спектакль до конца.

Потом был Чичо – с киянкой и аккумулятором. Кручинин, с чавканьем вгрызающийся в нечистую шею сержанта. Побег. Марафон по джунглям и Мангуст в роли Бога из Машины.

А Марсия осталась там, под дождем, прикрытая мокрой серо-красной простыней, которую контрразведчики скорее всего сорвали со старой кровати.

Любовь к Плотниковой была постоянной болью, беспрерывной схваткой, чем-то схожей на сражение двух изюбрей за ареал обитания. Сергеев не нападал, он даже не защищался – просто ждал, чем все закончится, и сам себя не узнавал.

Любовь с Марсией оставила на губах горький полынный вкус. Может быть, потому, что она была быстротечной и завершилась точкой, а не многоточием. Потерей.

«Интересно, – подумал Сергеев, – как я буду вспоминать Вику через десять лет? Время лечит. Сколько длился наш с Марсией роман? Сто дней? Мы же практически ничего не знали друг о друге. Она не знала даже моего настоящего имени, только псевдоним – Мигель Рамирес. И еще знала, что я русский.